Холодные песни

Последними пришли Борис и Лев с красными от ветра лицами.
– Ну как? – спросил Люм. – «Колес» не видели?
– Чего? – переспросил Борис.
– Ну, этих… в пурге.
– Нет, – ответил за друга Лев. Водители скинули одежду, чтобы не обморозиться: каэшки покрылись толстым слоем инея. Борис и Лев обошли вынужденный бивак по окружности, обвязавшись двухсотметровым капроновым шнуром, а другой конец принайтовив к траку вездехода. – Ни одного «волчка».
«„Колеса“…» – хотел поправить Люм, но одернул себя. Кому какое дело, как он назвал это безумие.
Семеныч дремал после снотворного. Из спальника торчал начальнический нос, но даже он выглядел не ахти – заострившийся, синеватый.
Старались говорить тише, сгрудившись вокруг откидного стола и в проходе. Гера достал канистру и накапал каждому по сто граммов. Закусили рыбными консервами.
– Что это было? – первым спросил Серж.
– Что-что – инопланетяне, – неуверенно усмехнулся Вешко и затих под косыми взглядами.
– Да ничего не было, – сказал Уршлиц. – Сами знаете, какие картинки Антарктида подкидывает. Иногда целые города в снежном поле. Небоскребы.
– Города-призраки? – поддел Миша.
– Давайте без мистических настроений, – поддержал Уршлица Володя. Он говорил с усилием, отражавшимся на его добром круглом лице, будто переводил точки-тире в слова.
– Володя дело говорит. Так можно далеко забраться, да не выбраться. – Уршлиц вздохнул: что делать, все молодым объяснять надо. – Вот не слег бы Семеныч, он бы вам быстро втолковал. Чего может быть, а чего нет… Устали мы, а тут еще метель.
Штурман замолчал. Но продолжил смотреть твердо – доказывал взглядом.
Люм размышлял над словами Уршлица. Однажды, из кабины самолета, летящего на Восток, он действительно видел горящий огнями город, мираж. Но час назад, в пурге… А почему, собственно, но?.. «Так бывает», – раздался в голове голос Насти. Жена говорила обо всем сразу и в то же время о чем-то конкретном, что пугало Люма, он не хотел об этом думать. Не сейчас. «Так бывает…»
– А как с пятнами быть? – сказал Володя. Полчаса назад он принял радиограмму с Мирного: «Получили снимки со спутника. Странные пятна над Востоком и по трассе движения поезда».
– Пурга, – ответил Уршлиц и поскреб чисто выбритый подбородок.
Помолчали. Люм думал о других пятнах – на лице Семеныча.
– Значит, ничего, – кивнул Гера.
– Ничего, – подтвердил Уршлиц.
– Ну, на ничего и суда ничего, – с эстонским акцентом произнес Иво.
На этот раз все рассмеялись. И стало как-то полегче. Чуть-чуть.
Доктор подсел к сопящему Семенычу. Писатель царапал карандашом в блокноте. Остальные обсуждали погоду.
– Скоро уляжется, – уверил Лев. – Фронт сдвинется – и покатим.
Борис глянул на друга светящимися восторженными глазами:
– Устами младенца…
К утру метель выдохлась, над горизонтом поползли волокнистые облака, ярко, в полный накал, засветило солнце, зажгло снег – походники бродили вокруг машин в темных очках: «Загораем!» Настроение улучшилось. Вроде и Семенычу полегчало (правда, он по-прежнему не помнил ту злосчастную ночь, когда отправился на Пионерскую), но Гера запретил вставать: «Рано! Надо отлежаться».
Люм проснулся от изнурительного кошмара – во сне над поездом вращались огромные жернова, сыпали алой мукой, – но в утренних хлопотах сон потускнел.
Позавтракали, лопатами расчистили поезд, превратившийся в цепь снежных холмов, сняли с капотов чехлы, выковыряли из выхлопных труб снежные пробки – и машины, раскачавшись, отряхнувшись, взревели и пошли вперед, рванули за собой многотонные сани. Их силуэты, номера на дверцах и боках хорошо различались в белом бескрайнем затишье. Эх, так бы катить и катить, до самого Востока…
Шли по ледяным «кочкам» на малой скорости, чтобы не развалиться на куски. Двигались днем и ночью, останавливались на отдых, когда придется.
 
Заструги кончились – началось «болото».
Снег под гусеницами стал рыхлым, как песок, тягачи буксовали в нем, не слушались рычагов, сползали в сторону, вязли вместе с санями, проваливались чуть ли не на метр и садились на пузо. Водители выбирались из кабин, отцепляли сани, крепили тяжелые танковые тросы и вытаскивали беспомощную технику на буксире.
Паскудное место это «болото». Скверное. А тут еще температура упала до минус пятидесяти пяти. Шли не больше пяти километров в час. Часто глохли моторы. Останавливались на ремонт, механики копались в двигателях. На замыкающей «Харьковчанке» заменили вышедшую из строя шлицевую муфту коленчатого вала. На флагманской накрылась коробка передач. Краном «неотложки» подняли новую коробку и опустили в люк. После ремонта полумертвые тащились на камбуз, руки-ноги отваливались.
Люм покашлял, чтобы обозначить свое присутствие, и заглянул в кают-компанию «Харьковчанки». Внутри вездехода было тихо: он оставил экипаж ужинать в камбузе. Порцию Геры захватил с собой.
Семеныч, накрытый развернутым спальником, разметался, лежа на животе, по нижним полкам и неровно дышал. Гера сидел рядом, складывал ампулы в аптечку.
Люм еще раз кашлянул и поставил кастрюльку и термос на стол.
– Док, можно?
Гера мелко кивнул, мол, можно, можно, но не повернулся.
Врач в Антарктиде почти как священник. К нему не только тело лечить идут – «исповедаться» в том, что кошки на душе наскребли. В дурных мыслях, когда из дома слишком долго нет радиограммы. В проблемах с соседями и начальством. Специфические условия жизни – зимовка на ледяном краю света в маленьком мужском коллективе – проявляют не только лучшие человеческие качества, но, увы, и худшие.
– Кофе вам горячего принес, – сообщил повар. – И бифштекс.
– Горячий? – безразлично спросил Гера.
Люм потрогал кастрюльку.
– Уже нет.
Гера кивнул. Оба думали о другом: один боялся начать, другой боялся спросить.
– Не будет Семеныч бифштекс, – сказал наконец доктор. И тут его прорвало. – Совсем аппетита нет. Голова постоянно болит, шею ломит, суставы крутит. Тошнит по пять раз на дню, знобит, но это не простуда. Как в себя придет, руками подвигает, присядет – уже устал. Не нравится мне это, Игнат… Только на уколах и держу. Видится ему странное, точно бредит. А еще это…
Гера приподнял край спальника. Люм увидел желтоватые пятна, покрывающие правую руку Семеныча, словно на ней потоптались лилипуты в башмаках с овальной подошвой.
– Раньше не было?
Гера покачал головой.
– Если в ближайшее время не полегчает, останавливаем поезд и вызываем самолет. – Доктор встал, подошел к шкафчикам.
Люм потупился на термос с кофе. Через какое-то время понял, что не слышит хрипящего дыхания Семеныча, поднял глаза – и вздрогнул. Семеныч перевернулся на спину и теперь смотрел на него ввалившимися, с сонной мутью глазами. Лицо начальника распухло и посинело. У него был такой взгляд, будто он ничего и никого не узнавал. А то, что видел, его пугало.
– Семеныч… – Люм попытался улыбнуться. – Как ты?
Начальник выпростал левую руку – на ней не было пятен, но она заметно дрожала – и прикрыл глаза. Ответил тихо:
– По-разному. Сейчас вроде ничего. – Он резко сел на постели и протянул руку. Люм снова вздрогнул. Показалось, что Семеныч тянется к нему и трясущаяся рука сейчас начнет растягиваться, как кусок рыхлого теста. – Гера, дай-ка мне гитару.
Тяжело было видеть Семеныча – бывшего подводника, морскую косточку – в таком состоянии. Вялый, мешковато-грузный. С неуклюжим взглядом.
– Ложись, Семеныч, – сказал Гера. – Я тебе сам сыграю.
– Ну, Гер…
– Ложись.
Выражение лица Семеныча резко изменилось.
– Ты как с начальником разговариваешь, сосунок! Дундук! Гитару мне!
Люм никогда не видел начальника таким. Знал его исключительно выдержанным и спокойным. Гера глянул на Люма, покачал головой, снял со стены гитару и передал Семенычу.