От Екатерины I до Екатерины II

Давайте же взглянем в это зеркало и мы.
…После рождения Павла отношения между Екатериной и мужем еще более ухудшились. Дело дошло до того, что однажды Петр, придя в апартаменты жены, несколько раз сказал, что сумеет образумить ее. А когда Екатерина спросила: «Как же?» – Петр до половины вытянул из ножен шпагу.
Между тем к этому времени Екатерина сумела приобрести среди многих придворных и у всех дворцовых слуг большой авторитет. Она была ровна в обращении, ничуть не высокомерна, свободно и почти без акцента говорила по-русски, питая слабость к простонародным оборотам речи, русским пословицам и поговоркам. Екатерина при каждом удобном случае подчеркивала свою приверженность православию и пылкую любовь к своему новому Отечеству – России.
Первые два года русскому языку обучал ее, по рекомендации Кирилла Григорьевича Разумовского, один из лучших русских лингвистов Василий Евдокимович Адодуров. Писатель и переводчик, он был первым русским адъюнктом Академии наук по математике, избранный по представлению великого Эйлера. Выбор К. Г. Разумовского был неслучаен: Адодуров свободно владел немецким и французским языками, которые знала его ученица, а это позволило форсировать и значительно облегчить обучение. Английский посол Уильяме так отзывался об Адодурове: «Я не видел ни одного из туземцев столь совершенного, как он; он обладает умом, образованием, прекрасными манерами; словом, это русский, соизволивший поработать над собой». Адодуров стал для Екатерины не только учителем русского языка, но и преданным другом, сохранив ей верность и после того, как его в 1759 году обвинили в соучастии в заговоре, якобы имевшем целью возвести Екатерину на престол.
Когда же его ученица стала императрицей, она не забыла своего учителя и друга: Адодуров стал сенатором, куратором Московского университета и президентом Мануфактур-коллегии, а умер уже, будучи почетным членом Академии наук и действительным тайным советником, что, по Табели о рангах, соответствовало званию генерал-аншефа. Тогда же, через два года занятий русским языком с Екатериной, происками недоброжелателей Адодуров был отстранен от занятий с ней и переведен на службу в Коллегию иностранных дел, к А. П. Бестужеву-Рюмину.
После этого Екатерина начала упорно заниматься самообразованием, вставая в шесть часов утра. Принято думать, что большую часть времени занимали у нее штудии иноземных авторов-немцев и французов, однако это не так – на первом месте у нее стояли книги по русской словесности, по истории и географии России. Именно это впоследствии позволило ей стать хорошо подготовленным историком и литератором. Екатерина оставила после себя тысячи писем, сказки, стихи, комедии, драмы, учебники, записки мемуарного характера, свидетельствующие об универсальности и энциклопедичности знаний. Ее самообразование носило и чисто прагматичный, утилитарный характер – она хотела знать страну, которой всерьез готовилась управлять. А что касается научных и литературных интересов, связанных с Западом, то и они были весьма многообразны и широки. Екатерина переписывалась с французскими энциклопедистами Вольтером, Дидро, Монтескье, с великим естествоиспытателем Бюффоном, скульптором Фальконе – будущим автором «Медного всадника», украшенного лапидарной надписью: «Петру Первому от Екатерины Второй», читала множество французских и немецких книг, заказывая, кроме того, переводы с английского, латыни, итальянского, если эти книги почему-либо интересовали ее.
Ее чтение не было искусством для искусства. Когда Дидро спросил Екатерину о населении России, о сословных отношениях и русском земледелии, то получил в ответ несколько статей, тщательно и серьезно написанных императрицей.
Вместе с тем Екатерина находила время заниматься верховой ездой, игрой в бильярд, любила гравировать по металлу, работать за токарным станком, рисовать карандашом. К этому следует добавить страстную любовь Екатерины встречаться со всеми выдающимися людьми, приезжавшими в Петербург из разных стран, постоянное общение с русскими учеными, литераторами, издателями, актерами, музыкантами, живописцами. Причем очень часто знаменитые иноземные визитеры оказывались в России по ее приглашению. Все это впоследствии привело к тому, что Екатерину II по справедливости считали самой просвещенной государыней Европы.
 
Уже известный нам барон Гримм, дважды побывавший в Петербурге, основываясь на непосредственных впечатлениях от общения с Екатериной, отзывался о ней так: «Надо было видеть в такие минуты эту необычайную голову, эту смесь гения с грацией, чтобы понять увлекавшую ее жизненность; как она своеобразно схватывала, какие остроты, проницательные замечания падали в изобилии одно за другим, как светлые блестки природного водопада. Отчего не в силах моих воспроизвести на письме эти беседы! Свету досталась бы драгоценная, может быть, единственная страница истории ума человеческого. Воображение и разум были одинаковы поражаемы этим орлиным взглядом, обширность и быстрота уловить на лету ту толпу светлых движений ума, движений гибких, мимолетных! Как перевести их на бумагу? Расставаясь с императрицей, я бывал обыкновенно до того взволнован, наэлектризован, что половину ночи большими шагами разгуливал по комнате».
Однако все это будет потом, а пока Екатерина еще не императрица, а великая княгиня, только что родившая наследника престола, но почти опальная особа, отодвинутая до поры на второй план.
Отрешенная от сына, покинутая мужем, деятельная, умная и энергичная, Екатерина не могла ограничиться чтением, письмом, охотой и ремеслами. Она понимала, что ее удел – политика, и стала исподволь готовить себя к той роли, которую вскоре стала играть столь блистательно. Следует отметить, что Петр Федорович, будучи наследником российского престола, оставался и герцогом Гольштинским. Управление Гольштинией было его прерогативой, требовало знания дел в герцогстве, проникновения во внешнеполитические коллизии, связанные с соседями этого государства. На все это у Петра Федоровича не было ни времени, ни желания, ни способностей.
И мало-помалу Екатерина прибрала гольштинские дела к своим рукам к вящему удовольствию Петра Федоровича, а в начале 1755 года он официально передал ей управление герцогством. Чуть раньше произошло сближение Екатерины с канцлером А. П. Бестужевым-Рюминым. Канцлер был рад потеплению отношений с Екатериной и стал одним из верных и преданных ее сотрудников, вводя свою подопечную в сферу наиболее важных государственных дел и внушая мысль, что российский трон после смерти Елизаветы должен перейти не к Петру Федоровичу, а к ней. Такого рода идеи пали на хорошо подготовленную почву – Екатерина и сама думала о том же.
Вопрос о том, кому будет принадлежать трон, приобретал жгучую актуальность из-за того, что Елизавета Петровна, подорвавшая свое здоровье беспрерывными кутежами и безалаберной жизнью, стала все чаще болеть и месяцами не прикасалась к государственным бумагам. И русские вельможи, и резиденты иностранных дворов, и офицеры гвардии, задумываясь над всем происходящим и спрашивая себя о судьбе престолонаследия, отдавали предпочтение Екатерине.
Прусский резидент в Петербурге Мардефельд, слывший умным и проницательным человеком, сказал однажды Екатерине: «Вы будете царствовать, или я совсем глупец».
Маркиза де Помпадур в роли политика
Международная обстановка в Европе в это время накалилась, на первый план выдвинулись англо-французские противоречия, и России надлежало либо сохранять нейтралитет, либо принять чью-то сторону. В 1754 году произошли вооруженные столкновения между англичанами и французами в Канаде, а в 1756 году военные действия были перенесены на территорию Европы.
К этому времени возникли две коалиции: англо-прусская, поддержанная рядом северо-германских государств, и франко-австрийская, на стороне которой были Саксония и Швеция. Россия сохраняла нейтралитет до конца 1756 года, ибо в правительстве Елизаветы Петровны не было единства, а канцлер Бестужев-Рюмин занимал проанглийскую позицию.