Журналист: Назад в СССР (СИ)
Еще мне рассказывали коллеги, непосредственные участники этих событий, что бойкот со стороны ведущих капстран больно ударил по технической стороне телетрансляции Московской Олимпиады, и прежде всего, по ее обеспечению специальной аппаратурой. Вообразите сами: чтобы вести бесперебойные трансляции всех олимпийских соревнований в СССР сразу из нескольких городов страны наши выстроили в Останкино целый олимпийский телерадиокомплекс. А это 21 телестудия, 72 радиостудиии и аж 62 комментаторские кабины! И на тебе…
А ведь всесильные чиновники, ведавшие обслуживанием Игр, всерьез надеялись получить для страны новейшее по тем временам зарубежное телеоборудование. По слухам, делавшим в кругу журналистов эти тайны секретами Полишинеля, речь шла о тридцати миллионах долларов — именно на эту сумму в виде аппаратуры должна была раскошелиться компания, получившая эксклюзив на телепередачи Игр из Москвы практически на всю планету.
Но бойкот сломал все. В итоге американская или японская техника превратилась в телестудии из литовского Шауляя, телекамеры поставил Господин Великий Новгород, «видики» везли аж из Новосибирска с тамошнего «Точмаша»… Разве что звук обеспечили венгры, знакомые в те годы советскому зрителю по их усилительно-акустическому комплексу «Биг» — заветной мечте каждого советского ВИА, причем не только самодеятельного.
Думаете, этого хватило? Ничуть. В итоге все равно кучу телевизионного оборудования пришлось закупать у иностранных фирм, а те уж постарались содрать с СССР за него три шкуры.
Я прекрасно помнил, как у нашего городского, а следовательно и областного телевидения, на все дни Московской Олимпиады для прямых трансляций соревнований из всех «олимпийских» городов, вплоть до регаты в эстонском Таллине, «экспроприировали» единственную имевшуюся у нас ПТС — передвижную телевизионную станцию. И местные новости вплоть до середины августа сразу стали блеклыми, скучными, потеряв в динамике и превратившись в сплошные выступления на экране «говорящих голов».
Не случайно один мой приятель, ставший фактически моим гидом и проводником Вергилием по всем кругам телевизионного «ада» в пору моей работы для ТВ, поучал меня:
— На стадионе в Лужниках на открытии Олимпиады сидело без малого сто тысяч зрителей. Это невероятно много в масштабах Москвы. А применительно ко всей планете Земля? То-то и оно! Олимпиаду смотрели миллионы, и даже передать им всем телевизионную картинку — это, я вам скажу, непростая задачка. А уж сделать это с качеством мирового уровня…
Таким образом, мой воскресный вечер превратился в вечер воспоминаний. И чем больше я думал об этом, тем отчетливее понимал, что и завтрашнее утро, как я ни надеялся на это, вряд ли принесет мне пробуждение и возвращение в мир моей первоначальной реальности с его пенсионерским бюджетом и неизменными семью таблетками по утрам под стакан отвратительно тёплой кипячёной воды.
Увлеченный собственным необычным бытием и существованием в новом, молодом теле, я в те минуты совсем не думал, что ожидает страну уже завтра. Скоропостижно скончается кумир, наверное, всех поколений советских людей Джо Дассен, и сотни меломанов по всей стране выставят в открытые окна свои проигрыватели и магнитофоны, из динамиков которых будут литься светлые, сладкие и сентиментальные звуки «Индейского лета, 'Люксембургского сада», и будет насвистывать мелодию, ставшую в одночасье бессмертной, герой песни «Салют». О его смерти напишет даже главная партийная газета страны «Правда». А потом наступит 25 июля, черный день в жизни поклонников Владимира Высоцкого, число которых в Советском Союзе исчислялось миллионами. На сей раз официальные газеты будут молчать о смерти народного кумира, но все равно прощаться с великим советским шансонье к Театру на Таганке придут сто тысяч человек, и это — в олимпийской Москве, изрядно опустевшей накануне Игр стараниями городских властей и всесильного КГБ.
Так я сидел, откинувшись на диване, пялился в телевизор и думал о завтрашнем утре. Мысль о том, что я увижусь со своей настоящей мамой, неважно в каком обличье, теперь, с каждой минутой, казалась мне все абсурднее и глупее. В самом деле, как она меня отыщет, с какой целью и чего ради? Она что, незаметно следила за мной после нашей первой и неявной встречи в парке? Да чушь собачья…
Нет, надо взять себя в руки и спокойно ожидать завтрашнего утра. Оно, как ни крути, мудренее нынешнего вечера, это уж точно. Телевизор я не выключал, только выкрутил ручку громкости на еле различимый ухом уровень звука и улегся спать. Под монотонный бубнеж оптимистических новостей из уст чопорных дикторов программы «Время» я и уснул.
Оказалось, что давешний сон никуда не ушёл, а просто поджидал меня, как бандит с кривым ножом поджидает богатого прохожего, ежедневный маршрут которого им уже изучен до мелочей. Не хватало только титра «Вторая серия».
Я вновь почувствовал кожей наплыв чего-то опасного, пахнувшего на меня смертельным холодом. И вновь в стене купола, как и в предыдущем моем сновидении, что-то стало открываться, и оттуда все сильнее и интенсивнее тянуло чем-то невидимым, но ужасным, какой-то неминуемой бедой. Так что даже меня, стороннего, казалось бы, наблюдателя, снова, как и в прошлую ночь, буквально бросило в холодный пот.
Я, будучи в этом сне лишь невидимым наблюдателем со стороны, по-прежнему находился в своей комнате. Поэтому я вытер лицо жестким махровым полотенцем, разом осушил стакан воды из стеклянного кувшина на прикроватной тумбочке и вновь уставился в пространство сновидения.
Самым страшным во всей этой сцене мне казалось то, что оба геолога, мужчина и женщина, словно не видели того, что сбоку от них в куполе открывается отверстие. Они по-прежнему, словно сомнамбулы, метр за метром ощупывали поверхность гигантского купола. Я замер, со страхом ожидая, что вот сейчас из отверстия в этом холме вылезет нечто такое, чего и представить невозможно.
Однако ничего не появилось. Мои псевдо-родители в своих поисках наконец-то остановились, обнаружив отверстие на поверхности купола, которое все еще продолжало расти. Очень скоро оно достигло размеров небольшой двери, почти в человеческий рост, через которую вполне можно было пройти, ну, или во всяком случае протиснуться. Мужчина и женщина о чем-то беззвучно посовещались, — меня уже начинало бесить, что в этом сне словно кто-то нарочно выключил звук, чтобы я не разобрал ни слова — после чего мужчина наклонился и бесстрашно шагнул внутрь.
Некоторое время ничего не происходило. Наверняка они обменивались голосами, хотя я, чертыхаясь, ничего не слышал. Наконец женщина, видимо, удостоверилась, что внутри безопасно, и последовала за своим мужем. Но, уже шагнув в проем отверстия в этом таинственном куполе, она на миг остановилась, обернулась вполоборота и в упор взглянула на меня.
Да-да, именно так и было. Несмотря на то, что я наблюдал за ними из своей комнаты, пусть и во сне, у меня мурашки пробежали по спине, когда она вперила в меня свой взгляд. Ощущения мои были настолько реальны, что я чуть не подпрыгнул на диване от неожиданности.
А потом произошло совсем уж невероятное. Прежде чем шагнуть внутрь неизвестности, скрываемой этим таинственным куполом, затерянным где-то в лесистых горах, по виду уральских или сибирских, женщина, по-прежнему не спускавшая с меня глаз, внезапно поднесла палец к губам и предостерегающе покачала головой. Представляете? Она словно подала мне знак, и это был знак предупреждения о безусловной опасности!
В следующую минуту она уже шагнула вперед и исчезла внутри этого таинственного купола. А я так и остался сидеть с разинутым от удивления ртом.
В этом положении я и очнулся поутру — сидящим на диване, полуодетым, и с раскрытым ртом в состоянии крайнего изумления. В окно светило яркое утреннее солнце, а будильник отчаянно трезвонил. Пора было собираться и бежать в редакцию.