Рыцарь в сверкающих доспехах

– Что это такое? – удивилась она.
– Курган, – коротко ответила Гонория. – Идем в сад.
Они спустились вниз и прошли по насыпной дорожке вдоль увитой розами стены, в которую была врезана дубовая калитка, ведущая в сад. Даглесс обнаружила, что хотя платье сковывало торс, от талии вниз она была свободна! Фижмы не давали юбкам грузом повиснуть на ногах, а отсутствие нижнего белья пробуждало странное ощущение наготы.
Сад оказался на редкость живописным, и Даглесс поразил царивший в нем абсолютный порядок. Деревья были посажены симметрично, земля под ними аккуратно подметена: недаром в саду трудились четверо мужчин и двое детей с деревянными вилами, сгребавшие мусор. Теперь она поняла, почему Николас так расстроился при виде белвудского сада. Но чтобы содержать подобные сады, требовался труд многих, многих людей.
Гонория прошествовала по гравийной дорожке к увитой виноградом беседке. Насколько могла видеть Даглесс, на лозах не было ни одного засохшего листочка или стебелька, зато гроздья неспелых ягод свисали в изобилии.
– Как красиво, – прошептала Даглесс. – Честно говоря, в жизни не видела такого чудесного сада.
Гонория, улыбаясь, села на скамью под грушевым деревом, подстриженным в форме шара, и положила лютню на колени.
– Так ты научишь меня новым песням?
Вместо ответа Даглесс приподняла тряпку, прикрывавшую корзину. Внутри лежал большой кусок хлеба, белого хлеба, ничуть не похожего на хлеб двадцатого века: гораздо тяжелее и очень мягкого, со странными дырками в корке. И невероятно вкусного. Свежий, терпкий сыр тоже показался ей восхитительным. В бутылке из твердой кожи оказалось кислое вино. В корзинке лежал и маленький серебряный кубок.
– Неужели здесь не пьют воду?
– Вода плохая, – пояснила Гонория, настраивая толстобрюхую лютню.
– Плохая? То есть ее нельзя пить?
Даглесс вспомнила о жителях виденных вчера хижин. Они наверняка не имели вина, поэтому приходилось пить грязную воду… Удивительно, но Даглесс всегда думала, что загрязнение воды было проблемой двадцатого века.
Они провели в саду два чудесных часа: ели хлеб с сыром, запивали прохладным вином из серебряного кубка. Даглесс любовалась игрой драгоценностей на платьях, своем и Гонории, и наблюдала за работой садовников.
Она знала не так уж много песен, но всегда любила бродвейские мюзиклы, многие смотрела на видео, а стоило призадуматься, и стало понятным, что песен в ее репертуаре больше чем достаточно. Кроме «Я танцевать хочу», она спела «Доставь меня в церковь вовремя» из «Моей прекрасной леди». Гонория долго смеялась над песней с одноименным названием из мюзикла «Волосы». Кроме того, Даглесс знала «Ветер по имени Мария» из «Покрась свой фургон». Была еще песня, проходившая через весь мюзикл «Остров Гиллигана», но ее Даглесс петь не стала.
После пятой песни Гонория умоляюще вскинула руку.
– Я должна это записать, – объявила она и отправилась в дом за чернилами и бумагой. Даглесс тем временем нежилась на солнце, как ленивая кошка. В отличие от прежней жизни она не испытывала потребности мчаться куда-то, делать что-то…
На дальнем конце сада открылась калитка, и появился Николас. Даглесс немедленно насторожилась. Сердце забилось сильнее. Понравится ли ему ее платье? Может, он изменит к ней отношение теперь, когда она выглядит как остальные женщины его времени?
Она уже привстала, но тут же разглядела за спиной Николаса смазливую молодую женщину, которую видела впервые. Николас взял ее за руку, и оба побежали к увитой виноградом беседке. Без всяких слов было ясно, что любовники ищут укрытия подальше от посторонних глаз.
Даглесс, стиснув кулаки, медленно поднялась. Будь он проклят! Именно такие выходки и снискали ему ужасную репутацию распутника! Неудивительно, что в исторических книгах о нем нет ни единого доброго слова!
Первым порывом Даглесс было побежать за ними и вырвать у женщины все волосы. Пусть Николас не помнит ее, но это не меняет того факта, что именно Даглесс была женщиной, которую он любил. Но это было не здесь и не сейчас. Пройдет не менее четырех лет, прежде чем Николас положит конец своим похождениям.
 
Чувствуя себя едва ли не святой, твердя, что делает это ради Николаса, Даглесс быстро зашагала к беседке. При этом она вполне отчетливо сознавала, что все садовники мигом бросили работу и открыто наблюдают за ней.
Тем временем Николас развлекался в тени беседки. Юбки женщины уже были вскинуты до талии, а рука мужчины гладила обнаженное бедро. Любовники, забыв обо всем, слились в поцелуе.
– Ну и ну! – громко воскликнула Даглесс, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на них. – Николас, мне кажется, джентльмены себя так не ведут!
Женщина отстранилась от Николаса и удивленно уставилась на непрошеную гостью. Она даже попыталась оттолкнуть Николаса, но тот никак не мог прервать поцелуй.
– Николас! – резко воскликнула Даглесс своим лучшим учительским тоном.
Николас нехотя обернулся. Даглесс увидела полузакрытые веки и сонное выражение лица. Точно такое, как в те моменты, когда он занимался с ней любовью.
У Даглесс перехватило дыхание.
При виде ее глаза Николаса сверкнули гневом. Почти грубо одернув юбку женщины, он отодвинулся и сел.
– Думаю, вам лучше уйти, – заявила Даглесс, дрожа от ярости.
Женщина перевела взгляд с Николаса на Даглесс, злобно смотревших друг на друга, и поспешно выскочила из беседки.
Николас, очевидно, был взбешен до такой степени, что Даглесс едва не сбежала. Но все же у нее хватило силы воли не двинуться с места.
– Николас, нам нужно поговорить. Следует объяснить, кто я и откуда взялась.
Он молча надвинулся на нее. Она так же молча отступила.
– Ты заколдовала мою мать, но меня не заколдуешь, – тихо процедил он. – И если еще раз посмеешь встать между мной и моими делами, я спущу с тебя шкуру колотушкой.
С этими словами он толкнул ее так сильно, что Даглесс отлетела к стене. С тяжелым сердцем она наблюдала, как он широко шагает по тропинке, открывает калитку и исчезает из виду. Как ей спасти его, если он ничего не хочет слушать?! Он и десяти минут не желает провести в ее обществе! И что теперь делать? Стреножить его? Ну да, верно! Связать и объяснить, что она из будущего и прошла сквозь время, чтобы спасти его шею – в прямом смысле слова.
– Я знаю, он поверит мне, – прошептала она.
Вернулась Гонория с деревянной дощечкой, заточенными птичьими перьями, чернилами и тремя листочками бумаги. Наигрывая песни, она попросила Даглесс записать ноты. Очевидно, Даглесс немало упала в ее глазах, признавшись, что она не знает нот.
– Что такое «колотушка»? – поинтересовалась Даглесс.
– Такая плоская палка, чтобы выколачивать пыль из одежды, – пояснила Гонория, записывая ноты.
– А Николас… э… э… не пропускает ни одной юбки?
Гонория отложила перо и укоризненно покачала головой:
– Не стоит терять свое сердце из-за сэра Николаса. Женщина должна отдавать сердце только Господу. Люди умирают, а Господь бессмертен.
Даглесс вздохнула:
– Верно, но пока мы живы, можно подумать и о делах мирских.
Она хотела сказать что-то еще, но подняла глаза и увидела на террасе чье-то лицо, удивительно похожее на…
– Кто эта девочка? – спросила Даглесс, кивнув в сторону незнакомки.
– Она должна выйти за лорда Кристофера, когда немного подрастет. Если доживет до того времени. Она болезненное дитя и не часто выходит из дома.
С этого расстояния девочка выглядела копией Глории: такая же толстая, такая же капризная. Даглесс вспомнила, как Николас рассказывал, что старший брат был помолвлен с французской наследницей и поэтому отказался жениться на Леттис.
– Значит, Николас женится на Леттис, а Кристофер обручен с ребенком. Скажи, а если девочка умрет, Кит захочет жениться на Леттис?
Гонория даже растерялась от столь вольного употребления знакомых имен.
– Лорд Кристофер – наследник графского титула и родня королевы. Леди Леттис ему не ровня.