Рыцарь в сверкающих доспехах

Пришлось поспешно опустить карту, когда она сообразила, что одна из женщин подобралась совсем близко и сунула нос в сумку Даглесс.
– Прошу прощения, – резко бросила она. Голова незнакомки была повязана заскорузлой от грязи и жира тряпкой.
Женщина отскочила, но не раньше, чем выхватила из сумки темные очки, после чего подбежала к остальным, и все принялись изучать очки, словно видели нечто подобное впервые в жизни.
– Это уж слишком!
Даглесс направилась к женщинам, по дороге вляпавшись во что-то. Но она даже не опустила глаз.
– Можно мне получить это обратно?
Женщины, закаменев лицами, продолжали таращиться на нее. Одна, с шеей, покрытой бороздками застарелых шрамов, спрятала очки за спину.
Даглесс опустила руки:
– Не будете так любезны вернуть мою вещь?
– Убирайся, – вымолвила женщина, и Даглесс заметила отсутствие трех передних зубов. Два других сгнили.
Именно в этот момент до нее начала доходить ужасная правда. Она оглядела хижину. Увидела дрова, сложенные у входа, связку луковиц, свисавших с потолка. Грязь, тележки, запряженные ослами, люди, никогда не слыхавшие о дантистах.
– Кто ваша королева? – прошептала она.
– Елизавета, – ответила женщина со странным акцентом.
– Верно, – прошептала Даглесс, – а кем была ее мать?
– Ведьма Анна Болейн [14].
Теперь женщины незаметно окружили ее, но потрясенная Даглесс ничего не замечала. Николас сказал, что только этим утром вышел из дома, и назвал год: 1560-й. А потом уехал на коне со странным седлом. И при этом вовсе не казался растерянным и неуверенным в том, что делает. Совсем не такой, каким предстал перед ней в двадцатом веке. Наоборот, вел себя как дома.
– Ой! – вскрикнула Даглесс, когда одна из женщин дернула ее за волосы.
– Ты ведьма? – осведомилась стоявшая ближе остальных.
И тут Даглесс испугалась. Одно дело – смеяться над современником, назвавшим кого-то ведьмой… но в шестнадцатом веке обвиненных в колдовстве людей сжигали на костре.
– Никакая я не ведьма, – покачала головой Даглесс, отступая, но сзади уже ждала другая женщина, дернувшая ее за рукав.
– Ведьмины одежды!
– Конечно, нет! Я живу… э… в другой деревне, вот и все. В следующем году все будут это носить.
Женщины не давали ей и шагу ступить. Что же делать? «Думай, Даглесс, думай, иначе тебе предстоит стать барбекю уже сегодня вечером!»
Не сводя глаз с женщин, она сунула руку в сумку в поисках неизвестно чего. Но пальцы наткнулись на спички, которые она захватила из какого-то отеля.
Даглесс выхватила спички, оторвала одну и зажгла. Женщины с воплями отступили.
– В дом! – велела она, держа спичку в вытянутой руке. – Все в дом!
Женщины, спотыкаясь, скрылись в хижине как раз в тот момент, когда догоревшая спичка обожгла пальцы. Даглесс уронила уголек и бросилась бежать.
Оставив позади смердевшие дома и ухабистую дорогу, она скрылась в лесу. И когда совсем задохнулась, села на землю и прислонилась к дереву.
Выходит, что, лишившись сознания в церкви, она очнулась в шестнадцатом веке. И теперь она здесь, совершенно одна – Николас ее не знает, – иначе говоря, попала в те времена, когда еще не изобрели мыло… ну, во всяком случае, широко оно не применялось. Мало того, люди считают ее ведьмой.
– Как же мне все рассказать Николасу, если я даже не увижу его? – прошептала Даглесс.
С неба упали первые холодные капли дождя. Даглесс проворно достала зонтик и раскрыла над головой. Именно в этот момент она впервые по-настоящему увидела свою потрепанную, старую дорожную сумку. Эта сумка была у нее много лет. Даглесс повсюду ездила с ней, куда бы ни вздумала отправиться. Постепенно девушка наполняла ее всем необходимым для путешествия: косметикой, лекарствами, туалетными принадлежностями, набором для шитья, ночными сорочками, пакетиками с орехами, выдаваемыми в самолетах, фломастерами – словом, трудно было перечислить все, что в ней умещалось. А уж добраться до дна казалось настоящим подвигом.
Даглесс прижала к себе сумку, защищая от дождя. Чувствуя, что это ее единственный друг. Что же теперь делать? Следует обязательно открыть Николасу глаза, а потом вернуться в свое время. Она уже поняла, что не желает жить в этой отсталой стране, среди грязных, невежественных людей. Пробыв здесь не больше часа, она уже тосковала по горячему душу и электрическим одеялам.
 
Дождь усилился, и Даглесс съежилась под зонтиком. Земля под ней промокла, и она уже подумывала подостлать под себя журнал, но кто знает, может, придется продавать журналы, чтобы заработать на жизнь.
В отчаянии она прижалась лбом к коленям.
– О, Николас, где ты? – прошептала она, вспоминая ночь их первого знакомства. Она рыдала в убогом сарае, а он пришел за ней и утверждал, будто услышал ее «зов». Тогда это сработало. Может, сработает и сейчас.
Опустив голову, она сосредоточилась на попытках вызвать Николаса. Просила приехать как можно скорее. Представляла, как он подъезжает к ней, думала о проведенных вместе днях. Улыбалась, вспоминая выбранный ею обед, который состряпала хозяйка пансиона: початки кукурузы, авокадо, жареные ребрышки и манго на десерт. Николас смеялся, как мальчишка! Как он восторгался книгами, как критиковал современную одежду! И еще он умел играть на пианино…
– Приди ко мне, Николас, – прошептала она. – Приди ко мне.
Сумерки уже сгущались, и дождь становился все сильнее, когда рядом появился Николас на могучем вороном жеребце.
– Так и знала, что ты приедешь! – улыбнулась она.
Вместо ответа он хмуро уставился на нее:
– Леди Маргарет желает тебя видеть.
– Твоя мать? Твоя мать хочет меня видеть?
Трудно сказать наверняка, но, похоже, он был ошеломлен ее осведомленностью.
– Согласна, – кивнула Даглесс, поднимаясь и вручая ему зонтик, после чего протянула руку в надежде, что он поможет ей сесть в седло.
К ее полному изумлению, он взял зонтик, с интересом осмотрел и, подняв над головой, ускакал. Растерянная, Даглесс осталась стоять под проливным дождем.
– Ну и… – начала она. Значит, он решил, что она пойдет пешком?!
Даглесс спряталась под деревом, где было относительно сухо, и стала ждать. Немного погодя вернулся Николас, по-прежнему держа над собой раскрытый зонтик.
– Немедленно иди за мной, – приказал он.
– Я что, должна брести под дождем? – завопила она. – Ты восседаешь на коне, пока мне приходится тонуть в грязи и тащиться за хвостом твоего жеребца? Да еще и мой зонтик стащил! Тебе только это и было нужно?!
Николас на мгновение смутился:
– Ты ведешь странные речи.
– Не такие странные, как твои устаревшие идеи, Николас. Я замерзла, голодна и с каждой минутой промокаю все сильнее. Помоги мне сесть в седло, и поедем к твоей матери.
Николас, не ожидавший такой дерзости, невольно улыбнулся и протянул ей руку. Даглесс поставила ногу на его сапог и оказалась на спине жеребца, не в седле, а именно на жестком неустойчивом конском крестце. Даглесс обняла Николаса за талию, но он оторвал ее руки, рывком положил на высокую спинку седла и вручил ей зонтик.
– Держи это надо мной, – велел он, пришпорив коня.
Даглесс так и подмывало отчитать его, но все ее внимание было приковано к лошади. Пришлось держаться обеими руками, так что зонтик бесполезно болтался сбоку. За стеной дождя виднелись хижины и работавшие в поле люди, очевидно не обращавшие внимания на непогоду.
– Может, хоть дождик их вымоет, – пробормотала она, изо всех сил стараясь не упасть.
Сидя за таким высоким человеком, как Николас, она не увидела дома, пока он не возник прямо перед ней… вернее, не сам дом, а высокая каменная ограда, за которой он и находился.
Мужчина почти в такой же одежде, как Николас, – никаких джутовых мешков, но и алмазов тоже не наблюдалось, – подбежал, чтобы взять поводья жеребца. Николас спешился и нетерпеливо отошел, шлепая перчатками по ладони, пока Даглесс с трудом сползала вниз по конскому боку, вцепившись в зонтик и тяжелую сумку.