Отпуск&Детектив

Вот и третий подозреваемый!
Афиногения-ревнивица. Решила избавиться от соперницы.
– Вы меня простите? – услышала Стася голос Васи.
– Только с условием, что ты никогда больше не будешь врать.
– Не буду.
– Ни про меня, ни про кого бы то ни было.
Он замотал головой.
– Поклянись на колбасе.
– Как это?
– Положи руку на кусок и дай слово. Если нарушишь его, век тебе колбасы не видать.
– Когда я вырасту, то куплю себе всякой, – хмыкнул он.
– Но не сможешь ее съесть. Желудок не примет. Это же клятва.
Васятка тяжело вздохнул и выдал:
– Ладно. Клянусь. А теперь можно мне бутерброд?
  
Глава 6
 
Она не была до конца уверена…
Точнее, не уверена совсем. Но Маше казалось, что Николай заинтересовался ею как женщиной.
Она косилась на него, особенно в те моменты, когда он мурлыкал под нос «У самовара я и моя Маша», и думала, не чудится ли ей это. Панкратов годился ей в отцы, но ее смущало не это. А то, что он постоянно рассказывал о своей покойной жене. Но при этом смотрел с обожанием на ее здравствующую тезку. Странный…
Они пили чай на веранде. Душистый, терпкий. С вареньем и белым хлебом, намазанным сливочным маслом. Казалось, ничего нет вкуснее. А самовар! Он барином стоял в центре стола. И придавал чаепитию шик, пусть и деревенский.
– У самовара я и моя Маша, – в который уже раз пропел Николай и обволок сотрапезницу ласковым взором.
– Это ваша любимая песня? – спросила та.
– Нет, но обстановка… Сами понимаете…
– Не понимаю. Я хоть и Маша, но не ваша.
– Простите, – тут же сник он. – Я отвык от женского общества. Супруга, покойница, все мои придури терпела. Но она умерла…
– Восемь лет назад, я помню. Может, хватит о вашей покойной жене говорить?
– Тогда о вашем муже? Я готов послушать.
– Он жив.
– Знаю. Вы говорили. Просто, может быть, вы хотите что-то рассказать о нем?
– Нет.
Как бы ни был вкусен чай, Маша решила, что пора топать домой. Общество Николая ее начало тяготить. Она решила доесть бутерброд с вареньем, запить его и топать к себе, как у калитки показалась интересная женщина в летах, которую Маша уже видела днем. Статная, русоволосая, с естественным румянцем. Красивая.
– Вот ты кобель все же, Гаврилыч, – нараспев произнесла она. – Утром – одна, вечером – другая!
– Извините? – Брови Николая взметнулись вверх и воспарили над очками.
– Я к тебе и так, и эдак… А ты вон что!
– Что?
– Сначала с Грымзой, а теперь с этой… Молью!
Маше было немного обидно слышать в своей адрес такое. Какая же она моль? Они – белесые. А у нее темные волосы и глаза, смуглая кожа с веснушками. Да, выглядит не феерично, потому что одеваться не умеет, как и краситься, вся из себя естественная, но все же… Не моль! Но потом поняла, что в статной красавице говорит обида.
– Между нами ничего нет, женщина! – решила успокоить ее Маша.
– Это пока. Он тебя соблазнит рано или поздно. Тут все бабы его.
– Даааа?
– Нет! – возопил Николай. – Я не понимаю, о чем вы, Фина!
– Аленку тоже оприходовал. И к дочке ее подкатывал. Вот я и не пойму, чем я плоха?
– Фина, вы – прекрасны. Но я вас уверяю, ни к кому я…
– Вся деревня гудит.
– Простите, мне пора, – вскочила Маша. – Спасибо за чай.
– Постойте! – Николай тоже поднялся и выпростал свою руку, чтобы ее удержать. Но где там! Маша включила первую передачу. И понеслась к калитке.
«Продавать! – мысленно возопила она. – Продавать бабушкин дом надо. Я тут не смогу. И место проклятое рядом, и люди сумасшедшие…»
  
Глава 7
 
Наевшись от пуза колбасы, Вася признался в том, что после того, как на Стасю напали, он, терзаемый угрызениями совести, сообщил бабке о том, что он все перепутал. И не она ночевала у Николая Гавриловича, а дачница Алена, мать блаженной Сонечки. Посчитал, что так лучше будет. Пусть другой тете кости моют, а Грымзе и так досталось.
– Но я больше не буду обманывать, я поклялся, – заверил ее Васятка. – Это было последнее мое вранье.
 
– Ладно, верю. Иди домой, я спать лягу.
– Может, посидеть с вами?
– Нужен ты мне.
– Я вам почитаю сказку. А лучше расскажу, а то будете ругаться, что я по слогам.
– Ты уже всей деревне ее рассказал. Хватит. Дуй домой.
– Ладно. Пока! – Он помахал ей и унесся, запихнув в рот оставшуюся колбасу.
Когда за пацаненком закрылась дверь, Станислава отправилась в комнату, легла на кровать и уснула.
Пробудилась ночью. Темнота кругом. Час, не меньше. Хотела встать, чтобы за водой сходить, но тут увидела силуэт…
Возле ее кровати кто-то стоял.
Как ни хотелось Станиславе заорать, она этого не сделала.
– Ведьма, – услышала она шепот. – Чтоб тебе в аду гореть…
Сонечка.
А кто еще?
Алена из личной неприязни могла напасть, а Фина – из-за ревности.
Тут же все очевидно: Стасю считают ведьмой и…
Что собираются с ней сделать?
Добить?
Сжечь? На том же проклятом месте? Но поди ее туда дотащи! Раньше надо было, пока валялась в клевере…
Под подушкой Станиславы лежал крохотный фонарик, похожий на тюбик губной помады. Она включала его, если ночью вставала в туалет. Осторожно достав фонарь, Стася перевернулась на спину и переместила его за голову. Тут же нажала на кнопку включения, и когда синий свет вырвался из-за шеи, попав на лицо, забормотала:
– Аве цезарь имепартор маратури те салютент! – Латынь она в пединституте изучала. Но фразу «Великий Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя» произносила неразборчиво и с завыванием. Добавила и хрипотцы в голос. Потом вспомнила другие слова и выражения. И начала их выдавать. Да еще глаза закатила. Будто в фильме ужасов снималась.
– Господи, прости и защити! – услышала вопль, а потом грохот. Человек, что нависал над кроватью, пал на колени.
Станислава приподняла голову. Воззрилась на него…
Неужели?
Баба Зоя? В руке лопатка, которой она червей выкапывала для рыбалки, – любила старуха удить.
– Внучек, кровиночка, мне дороже всех, – бормотала она, отбивая поклоны. – Захотела избавить его от дурного влияния нечистого… Мамка родная отказалась, разве мало этого? Еще и сатана через ведьмин дух прибрать хотел… Боженька, прости! Станислава Ивановна сама по себе – хорошая женщина, хоть и Грымза, но в нее духи вселились пакостные… Защити меня и Васятку!
– Слышу тебя, дочь моя, – донеслось из темноты.
Станислава едва с кровати не свалилась от удивления. Кто тут еще? Все ненормальные в ее дом сбежались?
– Ты, боженька, говоришь со мной? – вскинулась баба Зоя.
– Я, – и голос такой мягкий, приятный, можно даже сказать, благостный. – Изгони из этой женщины бесов. Это в твоей власти.
– Что нужно делать?
– Руку направь на нее и прочитай молитву.
– А как я пойму, что она очистилась?
– Светиться перестанет! – Стасе показалось, что в голосе промелькнула ирония.
– Поняла, поняла… Все сделаю! – И, как маг из фантастических фильмов, наставила на Стасю ладонь, затем начала что-то бормотать. Услышав «Аминь», та отключила свет.
– Спасибо тебе, господи! – выдохнула баба Зоя.
– А ты, раба божья Зинаида, больше самосуда не твори.
– Не буду, клянусь. Я просто как увидела, что Грымза не просто выжила, когда на проклятом месте вокруг оси обернулась, но еще и поседела, испугалась за внука и лопаткой ее по башке…
– Все с ним будет хорошо, обещаю тебе. А теперь иди.
– Иду.
И потопала к двери.
Когда баба Зоя покинула избу, Стася спросила:
– Это вы, Николай Гаврилович?
– Я. Стою тут под окном. В пышных кустах шиповника.
– Пришли зачем?
– Не спалось. Решил проведать.
– Спасибо, выручили.
– Думаю, вы бы и без меня справились. В вас и смекалка, и артистизм… Аве цезарь, надо же!
Повезло, что по ее душу явилась бабка неграмотная, а не Сонечка. Та бы, как и Панкратов, распознала фразу.