Черноглазая блондинкат (ЛП)

Первое, что я понял, я был связан. Я сидел на стуле с прямой спинкой и был привязан к нему верёвкой. Мои руки тоже были связаны за спиной. Я не шевелился, просто сидел, опустив подбородок на грудь и закрыв глаза. Воздух вокруг меня был тёплым, как шерсть, и мне казалось, что я слышу, как вода мягко плещется с глухим, гулким звуком. Был ли я в ванной? Нет, это место было больше. Потом я почувствовал запах хлорки. Значит, бассейн.
Голова у меня была словно набита ватой, а синяк на спине, который поставил мне Лопес, обрёл совершенно новую жизнь.
Рядом кто-то застонал. В стоне чувствовался хриплый звук, который сообщил мне, что стонущий испытывает большие страдания, возможно, даже умирает. На секунду мне показалось, что это я услышал себя. Затем в нескольких ярдах раздался голос:
— Дайте ему воды и приведите в чувство.
Я не узнал этот голос. Это был голос мужчины, немолодого. В нём была какая-то резкость. Кому бы он не принадлежал, его обладатель явно привык отдавать приказы и подчиняться им.
Затем послышались рвотные позывы, хриплый кашель и плеск воды о камень.
— Он почти готов, мистер К., — произнёс другой голос. Этот, кажется, был мне знаком или, по крайней мере, я слышал его раньше. Произношение было знакомым, но не тон.
— Не позволь ему этого, — сказал первый голос. — Ему придется ещё немного заплатить, прежде чем мы его отпустим.
Наступила пауза, и я услышал приближающиеся шаги с резким, гулким стуком кожаных ботинок по тому, что должно было быть мраморным полом, он остановился передо мной.
— А с этим что? Он уже должен был очнуться.
Внезапно чья-то рука схватила меня за волосы и рывком приподняла голову, так что мои глаза распахнулись, как у куклы. Свет не слишком сильно ударил в меня, но в первые несколько секунд всё, что я смог видеть перед собой, было горящим белесым туманом с какими-то размытыми фигурами, движущимися в нём.
— Он очнулся, в порядке, — сказал первый голос. — Всё хорошо.
Туман начал рассеиваться. Я был в помещении с бассейном. Оно было большим и длинным, с высокой куполообразной стеклянной крышей, сквозь которую струился солнечный свет. Стены и пол были покрыты большими плитами белого с прожилками мрамора. Бассейн был футов пятьдесят длиной. Я не мог видеть, кто стоял позади меня, всё ещё держа мою голову за волосы. Передо мной, чуть в стороне, стоял Хэнсон, бледный и выглядевший больным, в светло-синем пиджаке и галстуке-шнурке с булавкой в виде бычьей головы.
Рядом с Хэнсоном стоял невысокий, коренастый пожилой человек, совершенно лысый, с заостренным черепом и густыми чёрными бровями, которые выглядели так, словно их нарисовали. На нём были коричневые сапоги до колен, блестевшие, как свежесорванные каштаны, саржевые брюки и чёрная рубашка с открытым воротом. На шее у него висел набор волчьих зубов, нанизанных на веревочку, и индейский амулет из какой-то кости с нарисованным посередине большим раскосым голубым глазом. В правой руке он держал малаккскую трость, которую англичане, кажется, называют «чванливой палкой». Он выглядел как уменьшенная версия Сесила Б. Демилля, [87] скрещенного с отставным дрессировщиком львов.
Теперь он подошёл и уставился на меня, наклонив набок лысую голову и слегка похлопывая себя по бедру бамбуковой палкой. Потом перестал, наклонился и приблизил своё лицо к моему, его жёсткие голубые глаза, казалось, заглядывали мне в самую душу.
— Я Уилберфорс Каннинг, — представился он.
Мне пришлось проделать некоторую работу по восстановлению функций моих губ и языка, прежде чем я смог снова заставить свой голос работать.
— Я догадался, — сказал я.
— Ага, догадался. — Хэнсон с тревогой вертелся у него за плечом, как будто боялся, что я могу освободиться от пут и наброситься на малыша. Да, для этого были все шансы. Если не принимать во внимание веревки, крепко удерживающие меня на стуле, то у меня было столько же сил, как у паршивого кота.
— Откуда у тебя это рана на щеке? — спросил Каннинг.
 
— Меня укусил комар.
— Комары не кусаются, они жалят.
— Ну, у этого были зубы.
Я покосился мимо Каннинга на бассейн. Голубая вода выглядела болезненно притягательной. Я представил, как плаваю по его прохладной шелковистой поверхности, умиротворенный и спокойный.
— Флойд сказал мне, что вы очень любопытный человек, мистер Марлоу, — сказал Каннинг, всё ещё наклоняясь вперёд и пристально глядя мне в лицо. Он почти ласково коснулся концом своей палки моей щеки и раны на ней. — Любопытство доставляет неудобства.
Послышался ещё один стон; он донёсся откуда-то справа. Я попытался взглянуть в ту сторону, но Каннинг крепко прижал палку к моей щеке и не дал мне повернуть голову.
— А теперь слушайте меня внимательно, — сказал он. — Просто сосредоточьтесь на том, что у вас есть. Почему вы задаёте все эти вопросы о Нико Питерсоне?
— Какие все эти вопросы? — спросил я. — Есть только один, насколько я могу судить.
— И какой же?
— Мёртв он или только притворяется.
Каннинг кивнул и сделал шаг назад, а тот, что стоял позади меня, наконец отпустил мои волосы. Освободившись, я повернул голову. В дюжине футов от правой стороны бассейна, лицом к воде сидели Гомес и Лопес, бок о бок на стульях с прямыми спинками, к которым они, так же как и я, были привязаны тонкими, туго скрученными веревками, Лопес, как я заметил, был уже мёртв. Голова его была сплошь в порезах и синяках, а спереди по гавайской рубашке струилась наполовину высохшая блестящая кровь. Его правый глаз заплыл, а левый, налитый кровью, выпучился из глазницы и дико таращился. Кто-то очень сильно ударил его по голове, достаточно сильно, чтобы выбить глаз. Его заячья губа теперь была рассечена в дюжине мест.
Гомес тоже был в полном беспорядке, его голубой костюм, как будто присыпанный пудрой, был разорван и забрызган кровью. По крайней мере, один из них опорожнил кишечник, и запах был не из приятных. Стоны издавал Гомес. Голос его звучал полубессознательно и испуганно, как у человека, которому снится, что он падает с крыши высокого здания. Мне казалось, что это только вопрос времени, когда он присоединится к своему коллеге в более счастливом будущем. Человек, забитый до смерти, и ещё один на пути туда — ужасное зрелище, но я не собирался оплакивать эту пару. Я вспомнил Линн Питерсон с перерезанным горлом, лежащую на сосновых иголках на прогалине у дороги той ночью, и Берни Олса, рассказывающего мне, что с ней сделали перед смертью.
Теперь тот, кто держал меня за волосы, вышел так, что я мог его увидеть. Это был Бартлетт, дворецкий, тот самый старик, который подавал чай Хэнсону и мне, когда я в первый раз пришёл в клуб. Он был одет в полосатый жилет и чёрные утренние брюки под длинным белым фартуком, завязанным сзади аккуратным бантом, рукава рубашки были закатаны. Он не выглядел моложе, чем раньше, и его кожа все ещё была серой и дряблой, но в остальном он был совсем другим человеком. Как я мог не заметить, какой он крепкий, крепкий и мускулистый, с короткими толстыми руками и грудью, похожей на бочонок? Бывший боксер, догадался я. Спереди на фартуке виднелись пятна крови. В правой руке он держал дубинку, такую маленькую и изящную, какой вы никогда ещё не видели, отполированную и блестящую от частого использования. Ну, я думаю, дворецким в ходе их работы приходится выполнять все виды обязанностей. Интересно, не взял ли он дубинку у Лопеса, ту самую, которую Лопес использовал против меня.
— Я уверен, вы помните этих джентльменов, — Каннинг махнул рукой в сторону мексиканцев. — Как видите, у мистера Бартлетта была с ними серьезная консультация. Хорошо ещё, что вы отключились так крепко, потому что это был шумный обмен мнениями, и порой его было больно наблюдать. — Он повернулся к дворецкому. — Убери их отсюда, ладно, Кларенс? Флойд тебе поможет.
Хэнсон в ужасе уставился на него, но тот не обратил на это никакого внимания.