Черноглазая блондинкат (ЛП)

Я оставил «олдс» припаркованным под деревом, но, конечно же, солнце снова сдвинулось, как оно это настойчиво делает, и передняя часть машины потихонечку пропеклась. Я открыл все двери, отошёл в тень и выкурил сигарету, ожидая, пока воздух внутри машины немного остынет.
Пока я стоял там, у меня появилось ощущение, что за мной наблюдают. Это было похоже на ощущение, которое испытываешь, когда лежишь на теплом пляже и прохладный ветерок обдувает твои обнаженные лопатки. Я огляделся по сторонам, но никого не заметил. Затем я услышал позади себя быстрые шаги — именно от их быстроты я подпрыгнул. Я обернулся и увидел маленького человечка, которого видел незадолго до этого, когда он заглядывал в стеклянную дверь на нас с Хэнсоном. Теперь я видел, что он не мальчик; на самом деле, прикинул я, ему где-то за пятьдесят. На нём были форменные брюки цвета хаки и рубашка цвета хаки с короткими рукавами. У него было маленькое морщинистое лицо и когтистые руки, а глаза были такими бледными, что, казались совсем бесцветными. Он держал лицо наполовину отвернутым и искоса смотрел на меня. Он казался очень напряженным, как какой-то робкий дикий зверь, лиса или заяц, который подошёл ко мне из любопытства и готов был броситься прочь при малейшем моем движении.
— Доброе утро, странник, — дружелюбно поздоровался я.
При этих словах он кивнул сам себе с лукавой улыбкой, как будто то, что я сказал, было именно тем, чего он ожидал от меня, чтобы обмануть его и внушить ложное чувство безопасности.
— Я тебя знаю, — сказал он хриплым голосом, почти шёпотом.
— Знаешь?
— Конечно, знаю. Я видел тебя с Крюком. [38]
— Тут ты ошибаешься, — сказал я. — Не знаю никакого Крюка.
Он снова улыбнулся, сжав губы:
— Конечно, знаешь.
Я покачал головой, догадываясь, что это ещё один из сбившихся с пути бродяг мистера Каннинга. Я бросил сигарету на сухие листья у своих ног и наступил на неё, затем закрыл три дверцы машины и залез в четвертую, за горячий руль. Опустил стекло.
— Мне пора, — сказал я. — Приятно было поговорить.
Всё ещё держась от меня на пол-оборота, он бочком подошёл к машине.
— Ты должен быть осторожен с этим Крюком, — сказал он. — Смотри, чтобы он не заставил тебя служить.
Я вставил ключ в замок зажигания и нажал на стартер. Есть что-то величественное и волнующее в раскатистом журчании большого восьмицилиндрового V-образного двигателя, когда он работает на холостом ходу; это всегда заставляет меня думать об одной из тех дам из нью-йоркского общества на рубеже веков, величавых в хлопотах и шляпках, и мягкими бледными рельефными шеями. Когда я завёл двигатель, эта штука превратилась в Тедди Рузвельта, всё — шум и буйство.
— Hasta la vista, muchacho, [39] — сказал я, коротко помахав малышу. Однако он положил руку на окно, не отпуская меня.
— Он — капитан Крюк, — сказал он, — а мы — Пропавшие Мальчики.
Я уставился на него — его лицо было примерно в полуметре от моего — и вдруг он рассмеялся. Это был самый странный смех, которые я когда-либо слышал, — пронзительное ржание, отчаянное и безумное.
— Верно, — сказал он, — не так ли? Он, Крюк — мы, те мальчишки. Хи-хи-хи!
Он зашаркал прочь, всё ещё двигаясь как краб, смеясь про себя и качая головой. Я посмотрел ему вслед потом нажал на газ и поехал к воротам. Марвин отсалютовал мне и поднял шлагбаум, наклонив лицо как-будто он опять подавился. Я проехал мимо, повернул направо и умчался, чувствуя себя на свободе, как нормальный человек, сбежавший из психушки.
Когда я вернулся в свой офис в здании Кауэнга, меня поджидало сообщение от телефонной службы. Оператор, которая передала мне его, был той самой, с гнусавым голосом — он всегда заставляет меня думать, что у меня в ухе застряла оса.
— Ээээ… Звонила миссис Энгвиш, [40] — сказала она.
— Миссис что? Тоска?
 
— Именно так она представилась. Я всё записала. Сказала, что встретится с вами в «Ритц-Беверли» в полдень.
— Я не знаю никого по имени Тоска. Что это за имя такое?
— Я всё записала, вот в блокноте: «Миссис Доротея Энгвиш, отель «Ритц-Беверли», двенадцать часов.
Зажглась лампочка, которая должна была сделать это раньше — мои мысли всё ещё были о клубе «Кауилья».
— Лэнгриш, — сказал я. — Доротея Лэнгриш.
— Именно так я и сказала.
— Верно. — Я вздохнул и положил трубку.
— Спасибо, Хильда, — проворчал я. Это не её имя, но я так её называю, когда вешаю трубку. У неё голос Хильды, не спрашивайте меня почему.
* * *
«Ритц-Беверли» был шикарным заведением и относился к себе очень и очень серьезно. Швейцар был одет в плащ, напоминающий фрак, и котелок в английском стиле; он выглядел так, как будто готов был отвернуть нос от чего угодно, даже от десяти долларов чаевых. Вестибюль размером с половину футбольного поля был отделан чёрным мрамором, а посреди него на большом круглом столе стояла хрустальная ваза с гигантскими каллами. Тяжёлый аромат цветов щекотал ноздри и вызывал желание чихнуть.
Миссис Лэнгриш назначила мне встречу в Египетской комнате. Это был бар с бамбуковой мебелью и статуями двойников Нефертити, держащих факелы, и настольными лампами с абажурами, сделанными из материала, который мог быть папирусом, но, очевидно, был простой бумагой. Всю стену занимала раскрашенная карта Нила. По реке плыли арабские лодки, в ней же плавали крокодилы, а над рекой летали белые птицы — кажется, их называют ибисами, — а по берегам, конечно же, стояли раскрашенные пирамиды и сонный Сфинкс. Всё это было впечатляюще, и хотя они несколько перестарались, но это всё ещё был бар.
У меня в голове был образ Клэр Кавендиш, и я ожидал, что мать будет соответствовать дочери. Боже, как я ошибся. Я услышал её прежде, чем увидел. У неё был голос ирландского портового грузчика, пронзительный, громкий и хриплый. Она сидела за маленьким позолоченным столиком под большой пальмой в горшке и рассказывала официанту в белом халате, как заваривать чай.
— Прежде всего надо вскипятить воду — вы знаете, как это делается? Затем вы ошпариваете чайник — заметьте, это надо сделать хорошенечко, — и кладёте чай в чайник по ложке на каждую чашку, и ещё одну. Затем оставляете его на три минуты, чтобы он подготовился. Подумайте о яйце всмятку — три минуты, не больше, но и не меньше. И теперь вы готовы его залить. Ну, теперь понятно? Потому что это… — она указала на чайник, — по крепости, как девичьи выделения, и на вкус примерно так же.
Официант, холёный латиноамериканец, под ровным загаром выглядел побледневшим.
— Да, мадам, — сказал он испуганным голосом и поспешил прочь, держа провинившиеся чайник с чаем на расстоянии вытянутой руки; если бы он не был профессионалом, то вытер бы лоб.
— Миссис Лэнгриш? — сказал я.
Она была очень маленькой и очень толстой. Одежда напоминала бочку с прорезанными в ней отверстиями, сквозь которые торчали её руки и ноги. Лицо у неё было круглое и розовое, а крашенные хной волосы были уложены небольшими упругими волнами. Единственное, что я увидел в ней от Клэр, — это её глаза; эти блестящие чёрные радужки были семейными. Она была втиснута в костюм-двойку из розового атласа, на ней были громоздкие белые туфли и шляпка, которую, должно быть, состряпала в выходной день та же модистка, которая создала ту маленькую чёрную штучку, которая была на Клэр в тот раз, когда мы впервые встретились. Она посмотрела на меня и выгнула накрашенную бровь:
— Ты Марлоу?
— Совершенно верно, — сказал я.
Она указала на стул рядом с собой:
— Присядь, я хочу хорошенько тебя рассмотреть.
Я сел. Она внимательно вгляделась в моё лицо. От неё, как и следовало ожидать, приятно пахло — каждый раз, когда она двигалась, её костюм, сшитый из материала, который, по-моему, называется тафта, издавал потрескивающие звуки, а из складок вырывался аромат духов.