Загадка неоконченной рукописи

– Я ходила туда потому, что Дарден ходил. – Он просто брал ее с собой. У нее не было выбора. Неважно, что мать отказывалась посещать церковь, а вера в Бога самого Дардена была весьма сомнительна. Он хотел, чтобы весь город видел ее рядом с ним.
– Я помню, что ты продолжала ходить и после отъезда Дардена.
– Недолго.
– Почему ты прекратила?
Дженни могла бы просто пожать плечами и отвести глаза. Но помня о том, что ждет ее впереди, она захотела выговориться.
– Мне было плохо. Я была одинокой и измученной. Мне было нужно, чтобы кто-то сказал мне, что я – не чудовище, но никто в городе не сделал бы этого. Я решила, что в церкви, в Господнем храме, люди смогут взглянуть на меня с большей добротой. Но и в церкви этого не случилось. Они могли бы и тогда прислушаться к вашим проповедям.
– Мэри-Бет, попытайся понять. Ситуация их пугала. Они не знали, что нужно сказать. Они хотят, чтобы ты вернулась.
– Они это вам сами сказали?
– Они кивали на протяжении всей проповеди.
Дженни могла словно воочию представить себе это. Дардена проповеди преподобного Патти всегда вгоняли в сон.
– Я бы тоже очень хотел, чтобы ты вернулась. Вы оба, с Дарденом. Может быть, в следующее воскресенье? Для города это станет знаком того, что вы готовы простить и быть прощенными. Считай это личным приглашением, – он бросил еще один короткий взгляд вверх, – от сама знаешь Кого, через Его служителя, преданного вам. Господь любит тебя, Мэри-Бет.
– Правда?
– О, ну конечно!
Она сама не знала точно, верит ли в это.
– Я так ждала от Него помощи. Он не помог.
– О, на самом деле Он помогал тебе. Он оставил тебя одну, чтобы ты поняла все сама и стала сильнее. Я вижу, что тебе это удалось. Какие красивые серьги на тебе. Это же серьги твоей матери? Да, я помню. Она надевала их в день венчания. Наверняка она говорила, что это подарок твоего отца. Ты же знаешь, это я обвенчал их. Я уже тогда служил здесь. Они тогда были счастливы. Ах, дорогая моя. Сейчас мы все можем надеяться, что она обрела упокоение и простила Дардена. – Он склонил голову. – Ты всегда была похожа на нее. Теперь, может, уже не так сильно. Ты стала выглядеть иначе.
Дженни и чувствовала себя совсем иначе.
– Я встретила человека, который любит меня. Его зовут Пит.
– Пит? Какой Пит? Я знаю его?
– Нет. Он с запада. Возможно, вы встретили его по пути сюда. Он ездит на мотоцикле.
Преподобный Патти почесал в затылке.
– Что-то не помню, чтобы мне попадался мотоцикл.
– Он уехал, чтобы привезти нам завтрак. Кофе с пончиками. – Точно так же, как поступали лучшие мужчины со страниц журнала. – Он такой замечательный.
– Мне кажется, я бы услышал звук мотоцикла. – Пастор казался озадаченным.
– Только не тогда, когда он смазал мотор, – ответила Дженни.
– А! Ну ладно. Хорошо. Я рад за тебя, Мэри-Бет. Ты заслуживаешь хорошего мужчины.
– Я уезжаю с ним.
– Уезжаешь из Литтл-Фоллз?
Дженни кивнула.
– А Дарден поедет с вами?
– Нет. Его дом здесь.
– Но ты же его дочь! У него нет никого, кроме тебя.
– Да, но теперь, после вашей проповеди о прощении и приглашения вернуться, у него будете вы и вся паства. Разве нет?
Пит вернулся с двумя большими кружками кофе и дюжиной пончиков.
– У меня разыгрался аппетит, – признался он и умял по три пончика на каждый съеденный ею. Дженни могла бы забеспокоиться, если бы его тело не было таким крепким. Но она тоже была голодна, и в этом не было ничего удивительного. Дюжина пончиков исчезла в мгновение ока.
Он покачался на стуле и похлопал себя по животу.
– Хорошо. И мне ни капельки не стыдно.
Дженни тоже не было стыдно. Но стыд был подобен противопехотной мине. Он скрывался под самой поверхностью, невидимый глазу, но готовый взорваться.
– А когда тебе становится стыдно, что ты делаешь?
– Рублю дрова. Пробегаю пару миль. Дома обычно чинил забор. К тому моменту, когда у меня снова начинало урчать в животе, от стыда не оставалось и следа.
– А другой стыд? Например, чувство вины перед близкими?
 
– Я не могу повернуть время вспять и изменить то, что я сделал или не сделал. Остается только идти дальше.
– Значит, ты простил себя?
– Нет, это бы означало, что я считаю, что поступал правильно, а это не так. Но я могу двигаться дальше, делать выводы из собственных ошибок и измениться.
– Для тебя двигаться дальше – значит вернуться к своей семье. Изменившись сейчас, ты сможешь исправить то, что совершил раньше. А я не могу. Так что же мне делать со своей виной?
– В чем ты виновата?
– Все в том же. В том, что я сделала. В том, что не сделала. – Ей пока удавалось обходить эту мину, но она ступала все ближе. – Не должна ли я остаться ради Дардена?
– Ты хочешь остаться?
– Нет! Нет! Но он же сел в тюрьму из-за меня.
– Он сел в тюрьму за убийство твоей матери.
– Но он сделал это из-за меня. – Ей хотелось сказать больше, хотелось так отчаянно, что слова уже готовы были сорваться с языка. Но какая-то другая часть ее запихивала их обратно, все еще испытывая страх.
– Дженни?
Она не смотрела на него.
Передние ножки стула, на котором он качался, ударились об пол за секунду до того, как он взял ее за подбородок и развернул лицом к себе.
– Я люблю тебя, Дженни.
– Ты меня не знаешь.
– Я знаю достаточно.
– А если нет? Если есть что-то такое…
– …от чего у меня кровь застынет?
– Пит, я серьезно.
– Я тоже. Я люблю тебя. – Он прижал ладонь к груди. – Вот тут, где чувства далеко не всегда рациональны, но где они настоящие, как нигде больше, – вот прямо тут у меня что-то сжимается всякий раз, когда я смотрю на тебя. Как будто ты – ключ к моей жизни. Как будто ты можешь помочь мне сделать все правильно. Ладно, пусть это звучит нелепо. Неделю назад я тебя знать не знал, и, может быть, только предположим, если бы я проезжал через Литтл-Фоллз днем раньше или днем позже, мы бы могли не встретиться вообще. Но я в это не верю. Мне кажется, мы все равно встретились бы, так или иначе. Я люблю тебя.
Она осознала в этот момент, что любит его точно так же и должна рассказать ему больше. Может быть, все же не все. Но точно больше. Поэтому она взяла его за руку и повела наверх, через свою спальню, по приставной лестнице на чердак. Там, под скатом крыши, была спрятана коробка с газетными вырезками. Там было все, касающееся убийства ее матери, ареста отца и суда над ним.
Пит поднес коробку к заднему окошку и уселся читать.
Дженни скорчилась в темном переднем углу и наблюдала, как он берет одну статью за другой. Она знала каждую из них наизусть, перечитывала их столько раз, что точно знала, что именно он читает в каждый момент, и про себя читала вместе с ним. Она ожидала звука или взгляда, который бы показал, что он испытывает то же отвращение, что и она. Ее дыхание вырывалось резкими спазмами из той самой глубины, где скрывалась незаживающая, гноящаяся рана прошлого, и все это время она продолжала прижимать ладонь к груди, ощущая, как что-то сжимается там от страха и надежды.
Наконец, он свернул последнюю вырезку, засунул коробку обратно под скат крыши и направился к ней, и, пока он подходил, ее страх рос, рос и рос. Но в его глазах не было ни отвращения, ни ненависти. В них была печаль, но еще в них была нежность. Она понимала, что это чудо, но любовь, в которой она так отчаянно нуждалась, никуда не делась.
Опустившись на колени, он притянул ее к себе. Он зарылся лицом в ее волосы, и в его дыхании она узнала ту же горечь, что только что испытывала сама. Через некоторое время он отстранился и сел на корточки. Он целовал ее руки, прижимал их к своей груди и не говорил ни слова, что на самом деле и было больше всего нужно Дженни в этот момент. Теперь она должна была говорить. То, что она столько лет хранила в себе, начало прорываться наружу.
– Мы с матерью никогда не ладили. Мы были очень похожи внешне, если не считать разницы в возрасте, даже когда я только родилась и у меня еще толком не было волос на голове, я была похожа на нее. Ее звали Мэри-Бет Джун Клайд, а меня назвали Мэри-Бет Дженнифер Клайд. Она потом рассказала мне, что так захотел отец. Он пытался сделать ее счастливой, только у него ничего не получалось, не могло получиться, потому что я не была Этаном. Он родился на два года раньше меня, но умер совсем маленьким, ему еще года не было. Она хотела, чтобы я заменила ей его, но я не могла, поэтому она ненавидела и меня, и моего отца.