Песнь одного дня. Петля
— Какие цветы? — Она бросает быстрый взгляд на сверток, который Ауса держит в руках. — Ох, я совсем забыла про них. Нет, не надо их ставить. Выброси в помойку. Они слишком сильно пахнут. — Она снова начинает набирать воду.
— Жалко, — говорит Ауса. — Они еще совсем свежие. А какие красивые! Ты только взгляни!
— Ну и что же, — равнодушно отвечает Свава. — Сейчас не время ставить цветы, отец Йоуна, наверно, умрет. Я-то купила их по случаю приобретения машины.
— Машины? — Ауса взволнована.
— Ну да, я думала, что мы вечером отметим это событие, — Свава вздыхает, — но раз такое случилось…
— Это еще не причина, чтобы выбрасывать цветы, — возражает Ауса.
Свава быстро поднимает глаза, и Ауса видит, как лицо хозяйки бледнеет и становится строгим. Ауса даже не осмеливается до конца развернуть цветы, с которых уже начала снимать целлофан. От удивления она чуть не роняет букет. Ей и в голову не могло прийти, что Свава будет оплакивать свекра, что она его любила.
— Ауса, как ты не можешь понять, — резко говорит Свава, — Йоуну цветы будут неприятны, и мне тоже сейчас не до них. Сегодня вечером они не доставят мне удовольствия. И Йоуну тоже.
— Да, да, конечно, — соглашается Ауса и снова заворачивает цветы.
Почему их обрекли на смерть? Почему им нельзя пожить еще немного?
— Свава, — вдруг просит она, — можно я поставлю их у себя в подвале? Раз ты все равно хочешь их выбросить?
Свава отвечает быстро и твердо:
— Нет. Эти цветы никто не поставит в воду. Выброси их. Или я сама это сделаю. Ты ведешь себя как ребенок. — Она смеется, чтобы смягчить излишнюю резкость тона. — Так нельзя, Ауса. Ты чересчур сентиментальна. Я понимаю, что тебе просто жаль цветы. Сейчас мы с тобой выпьем по чашечке кофе. И по-моему, в той бутылке, которую Йоун прислал сегодня, еще кое-что осталось… Вообще-то я напрасно пила днем, для меня это слишком крепко. Сейчас я ее принесу. Нам не вредно немного подбодриться. День был тяжелый.
Аусе хочется спросить, прилично ли им подбадриваться именно таким образом, но она этого не делает.
— Только я сперва выброшу цветы, — говорит она и добавляет, охваченная внезапным желанием увидеть сына: — И загляну по пути к Огги.
* * *
— Дорогуша, да не расстраивайся ты из-за девчонки. Она не пропадет. Ты и оглянуться не успеешь, как она уже окажется под мужиком.
Как всегда, он смеется собственной шутке. Но женщина не отвечает ему, и тогда его толстые влажные пальцы начинают шарить по ее телу.
— Она может прийти в любую минуту, — говорит портниха вяло и не очень уверенно.
— А ты заперла дверь?
— Да, но ведь она откроет, когда вернется.
— Чепуха. Она никогда не возвращается раньше двенадцати, а к тому времени меня здесь уже не будет.
— Ну ладно, — вздыхает портниха и больше не сопротивляется.
Так бывает всегда.
— Как тебе понравилась девушка, которую ты хочешь нанять в экономки? — спрашивает она, ей хочется оттянуть время, она еще все-таки надеется избежать этой близости, в которой не смеет отказать ему, так же как вообще не смеет ему противиться. Он хохочет, один.
— Это ничего не изменит между нами, дорогуша, ровным счетом ничего. Может, я и женюсь на ней. Но с тобой мы останемся друзьями. Навсегда!
Друзьями! Она чувствует неприятное жжение в груди и горечь во рту.
— А мелочь, что я одолжил тебе, так ты о ней не думай. Я тебе уже говорил. Это просто дружеская услуга. Вот и все. Ты только будь немного подобрее со мной. Все в порядке. Вот так.
Скорее бы конец. Ее униженное тело подчиняется ему, пытается угодить, а рассудок содрогается от ненависти и стыда. Даже в то недолгое мгновение, когда рассудок находится во власти желания, она до омерзения ненавидит этого седого жирного коротышку. Ненавидит его дурно пахнущие поцелуи и толстые влажные пальцы, которые требовательно шарят по ее телу. Она ненавидит его потому, что у него есть то, чего нет у нее: самоуверенность, деньги, жилище, воля, с которой он добивается всего, чего хочет. Вот если бы она была его женой, другое дело. Тогда она обладала бы всем этим наравне с ним. Тогда и близость стала бы обычной обязанностью, как работа, к которой можно привыкнуть. Постепенно они притерпелись бы к недостаткам друг друга, смирились бы с ними… По крайней мере она. Но теперь, когда он берет себе в экономки молодую женщину с ребенком, которая хочет выйти замуж, перед портнихой все предстает в ином свете. Его непристойная шутка о дочери терзает ее память, как раскаленные иглы. Сегодня ей не следовало уступать ему. Ей следовало высказать ему откровенно все, что накопилось у нее в груди, и вернуть ему эти пять тысяч. Но она увязает все глубже и глубже. Может, это из-за Лины она стала такой трусихой? Но ведь она и раньше всего боялась, а почему — неизвестно. Его тяжелое дряблое тело давит ее невыносимой тяжестью, оно такое сытое, довольное. А она испытывает лишь злобу да отвращение. О, если бы она осталась верна своему мужу и после его смерти! Зачем он умер и оставил ее одну выпутываться из всех этих трудностей, ведь она не умела этого и при его жизни. Сперва за нее решали родители, потом хозяйка, у которой она работала, советовала ей, что делать, потом — он, знавший и понимавший все на свете. Лина унаследовала его способности. Господи, как хорошо они жили! Горечь утраты ослабляет напряжение в груди, и слезы начинают течь сами собой. Мужчина замечает их, стряхивает с себя полудрему и выражает удивление. Он неправильно истолковывает эти слезы, хохочет, довольный, и снова тянется к женщине. А она продолжает плакать, плакать от собственного бессилия, унижения, бедности.
— Ну, ну, дорогуша, — говорит он с одышкой и шарит по ней руками.
И она не сопротивляется, хотя и не отдается ему добровольно, она просто лежит, бесчувственная ко всему, и продолжает плакать. Его желания сразу гаснут. Раздосадованный своей неудачей, он обрушивается на нее за эти слезы.
— Да что с тобой сегодня творится? Чего ты ревешь, как девчонка, все-таки ты взрослая женщина.
— Да так, я все о Лине думаю, — виновато всхлипывает портниха.
Мужчина начинает приводить в порядок свою одежду.
— И что ты вечно ревешь из-за нее? Она не пропадет. Женщина будет — первый сорт! — Он хохочет, и портниха понимает, что сейчас последует одна из его любимых шуточек.
— Найдется что пощупать. Будь я чуть-чуть помоложе…
Сердце ее готово разорваться на части, с неожиданной горячностью она вскакивает с дивана. «Ты толстый мерзкий кусок сала! Да как ты смеешь ставить себя рядом с ней!» Но портниха так только думает, произносит эти слова лишь про себя. Она молчит, и ее всю трясет от слез, бессилия и ненависти.
— Перестань реветь, слышишь! — говорит он угрюмо и тянется к выключателю, чтобы зажечь свет. Он никогда не ждет, чтобы и она в темноте привела себя в порядок.
— Девчонка может прийти, — ворчит он, надевая пиджак.
— Ей не нравится, что я живу с тобой, — лепечет портниха.
Он резко поворачивается к ней.
— А зачем ты ей разболтала про это? — сердито спрашивает он, на его круглом лице щурятся злобные глазки.
— Ты с ума сошел! — говорит портниха удивленно, но не сердито. — Неужели ты думаешь, что с девочкой ее возраста говорят о подобных вещах? — И добавляет тихо. — Ты сам кое-что сказал в ее присутствии, когда был навеселе.
— Ну ладно, — говорит он, и видно, что ему неловко. — По-моему, это ее не касается. Мы все-таки сами собой распоряжаемся. Ты ее чересчур слушаешься. В наше время молодежи слишком легко живется. Я всегда говорю, что молодежь надо научить работать, работать ради денег, надо научить ее ценить деньги и уметь с ними обращаться. Самим содержать себя, а не жить на чужой счет. Не одалживаться. Быть самостоятельными. Вот чему надо их учить.
— Как будто я не толкую об этом Лине днем и ночью, — говорит портниха и шмыгает носом. — Она хорошая девочка. И удивительно способная, так говорит ее учительница. Только бы она закончила учебу…