Три Нити (СИ)
— Ты сумасшедшая, — пробормотал я, пятясь назад по лестнице. Левая лапа соскользнула со ступеньки, и я упал, ударившись подбородком о камень. Еще немного, и я бы кувырком полетел вниз! Селкет подошла ближе и склонилась надо мною; ее лицо светилось в темноте, как оперение совы, летящей схватить добычу.
— Это вряд ли. Впрочем, я не стану разубеждать тебя.
Ее правая ладонь поднялась в воздух — длинная и страшная, как занесенный меч; и я знал, что он упадет мне на голову.
— Не дрожи. Я не убью тебя. Помнишь, что ты мой свидетель перед Уно? Я только заберу твою память… и, раз уж ты такой догадливый, не позволю снова думать о том, что ты видел. Сегодняшний день станет для тебя далеким, затеряется в мареве, как уплывшая по реке лодка.
— Железный господин поймет, что ты влезла в мою голову!
Палец коснулся моего лба; кожу обожгло не то жаром, не то морозом.
— Скажу, что казнила твою подружку, а память стерла, чтобы ты не расстраивался. Теперь идем, Нуму! Нас заждались. Я ведь говорила, что на последней ступени лестницы ты на все будешь смотреть иначе.
***
Я моргнул, пытаясь прийти в себя; не больше вдоха назад я был внутри Мизинца, в густой темноте, и вот снова очутился в залитом светом кумбуме… Но здесь, как и там, за мной следили внимательные красные глаза Палден Лхамо. След от хопеша на ее доспехах застыл, отвердел; между оплавленными краями что-то блестело. Богиня подцепила поврежденную пластину пальцами, вырвала с корнем и отшвырнула в сторону; потом еще одну, и еще, как будто сбрасывала отмершую кожу, и я увидел тысячи кристаллов на ее груди и шее, на плечах и предплечьях. Они разрослись так густо, что превратились в сплошной сверкающий покров, за которым уже не угадывалось живое тело.
— Значит, ты тоже не избежала болезни?
— Это не болезнь, Нуму. Это преображение.
— Преображение… Тебе оно ни к чему. Ты и так давно уже не ремет, не вепвавет — ты чудовище хуже того, что обретается под землей! Твой брат хотя бы творит зло ради большего блага; а ты? Чем ты оправдаешь страдания, которые причинила и собираешься причинить?..
— Мне не нужны оправдания, — отвечала она. — Но — тшшш! Мой брат скоро будет здесь.
Мертвое молчание повисло в кумбуме; я различал, как за тонкими стенами шелестит сорная пшеница, как свистят, струясь по полу, змейки-сквозняки, как деревья полощут в воздухе ветвями, будто метущие гривами плакальщицы, но не слышал ничьих шагов. И все же Селкет затаила дыхание. Внутри ее алмазной плоти переливались волны огня, становясь все ярче и ярче, накаляясь до ослепительной белизны.
Она готовилась.
И когда темный провал двери ожил, выплюнув из себя огромную, страшную тень, Палден Лхамо ударила — но и ее враг не остался в долгу; должно быть, он уже чувствовал, что случилось что-то ужасное, и был готов к нападению. Два рта одновременно раскрылись, обнажая выложенные самоцветами глотки; две волны беззвучного крика прокатились навстречу друг другу и столкнулись…
Я еще помнил охоту на Лу — еще являлись мне в кошмарах рушащиеся горы и уходящая из-под лап земля, — но сейчас было еще хуже. Стены кумбума взорвались с пронзительным звоном; меня подбросило в воздух вместе с тысячами осколков и зернами черной пшеницы, словно огромной молотилкой выбитыми из колосьев. На мгновение я стал невесомым, как пушинка, а потом со свистом ухнул вниз. Из меня неминуемо вышибло бы дух, если бы не густые заросли гла цхер; но, хотя перистая листва и смягчила удар, я все равно чуть не выплюнул разом и печень, и желудок. О поломанных ребрах и говорить нечего! Следом на землю просыпался стеклянный дождь, перемешанный, к моему ужасу, с кусками плоти; это взрыв растерзал трупы лха. Ошметки кишок, кожи и волос повисли на ветках, как красные, белые, черные ленты… Чья-то голова упала неподалеку, прокатилась вперед, оставляя на траве маслянистый след, и ткнулась в мои лапы. Синие глаза Падмы с укоризной уставились в пустоту. Я вскрикнул, отползая, и уткнулся носом в колени; к горлу подкатывала тошнота.
Пока я сидел так, бормоча и укачивая самого себя, как молочного щенка, под потолком Когтя ревели вихри и загорались всполохи пламени. Дворец трясло; на мощных стенах, выдержавших и путешествие между звезд, и падение с небес, выступила багровая испарина; пол пошел трещинами. Снизу дохнуло холодом и тяжкой вонью притираний — это тянуло из покоев, отведенных мертвым и спящим. Наконец, собрав волю в кулак, я все-таки высунул нос из кустов и посмотрел туда, где бились боги.
Страшным было их сражение! Палден Лхамо наступала, рассекая воздух мечом из бездымного пламени; таким же она когда-то расколола рогатый венец Лу. Ее брат оборонялся, пятясь назад. Хрустальные щиты, не меньше локтя в толщину, один за другим вырастали перед ним — и разбивались вдребезги. Наконец, они сомкнулись вокруг Железного господина наподобие кокона. Его тень металась внутри, как пойманный в коробку жук; голос глухо рокотал:
— Что ты творишь? Разве ты не знаешь, что, если убьешь меня, наша душа отправится на съедение этой твари?! Мы оба погибнем!
— Говори за себя, — отвечала Селкет и, выбрав в хрустале уязвимое место, с размаху вонзила в него клинок. Тот погружался все глубже, и все жалобнее звенели, опадая в траву, блестящие осколки. — Ты погибнешь; ты, тень, принадлежащая земле! А я пойду дальше; прочь отсюда!
Железный господин не стал дожидаться, пока противница доберется до него. Его укрытие вдруг само рассыпалось пылью, а лха бросился вперед, скрючив пальцы наподобие птичьих когтей, и впился ими в грудь сестры. Камень ударился о камень; Палден Лхамо пошатнулась, изогнувшись, опрокидываясь назад, и я увидел, как покрывавшие ее тело самоцветы зашевелились, вытягиваясь из плеч, из колен, из шеи, даже из щек и лба, пробивая равно и бумажно-тонкую кожу, и крепкие пластины доспехов. Скоро их иглы вытянулись на пять локтей в высоту, так что Селкет подняло высоко над полом. Так она и осталась висеть в воздухе, трепыхаясь, как выброшенная на берег рыба; Ун-Нефер, отдернув ладони, тяжко осел на землю. Кажется, это стоило ему последних сил; он едва дышал и даже не утер капающий с подбородка пот… Но, по крайней мере, он победил.
И вдруг Палден Лхамо засмеялась.
Хрустнули, ломаясь, алмазные копья. Богиня распрямилась, стряхивая с живота и бедер последние куски доспехов, сплевывая черную желчь, перемешанную с кровью. Она походила на какое-то страшное, сверкающее насекомое с женским лицом и волосами, вздыбившимися, как грива снежного льва. Ее новая, алмазная броня издавала звук, похожий на стук колесниц, когда множество коней бежит на войну; а меч был как жало скорпиона. Над теменем Селкет поднялся, разгораясь, ослепительный нимб.
— Это все, на что ты способен? — спросила она и, схватив Железного господина за туго заплетенную косу, подняла вверх, как рыбак — попавшуюся на крючок щуку. Изодранная накидка упала с его плеч, открывая взгляду жуткую работу болезни. Ни клочка кожи не уцелело. Все тело лха было как одна зияющая рана, сочащаяся сукровицей и влажным паром, и только на согбенной спине толстый слой хрусталя сросся в подобие драгоценных надкрылий. — Теперь я понимаю, почему моя душа раскололась надвое! Иначе и быть не могло. Ты — это все, что должно исчезнуть; моя слабость; мои сомнения; скорлупа, которую мне нужно сбросить. Посмотри на себя!
Селкет встряхнула брата, точно мешок с тряпьем.
— Ты так долго был Эрликом, и на что ты потратил это время? На нытье и возню с кирпичами! Ты не достоин моего рен.
С этими словами она размахнулась и вогнала огненный клинок глубоко под ребра Железного господина.
— Ты права, — прохрипел тот. — Я не принимал даров чудовища — я всю жизнь боролся с ним. Я строил, а не разрушал. Ты хочешь знать, на что я потратил отведенное мне время? Так я покажу!
И вдруг, схватив сестру за плечи, Ун-Нефер с силой потянулся вперед. В его внутренностях, нанизанных на огненный меч, что-то зачавкало, зашипело, поджариваясь; из раны повалили клубы жирного черного дыма. Но он не остановился, пока не заключил Палден Лхамо в крепкие объятия; тут же все самоцветы на поверхности и внутри его тела со страшной скоростью пошли в рост, пробивая легкие, ребра и мышцы, сокрушая кости, оборачиваясь сплошным покровом вокруг обоих богов. Селкет закричала от ярости, пытаясь вырваться, но брат держал ее мертвой хваткой. А через миг ее конечности уже утопали в хрустале; сопротивление стало бесполезно.