Три Нити (СИ)

***
Путь к выходу из дворца лежал через сад. Было темно: хотя месяц серебрил макушки деревьев, ему уже не хватало сил продраться сквозь переплетенные нижние ветви и колючие кусты. Однако же я помнил здешние тропинки, как свои пять пальцев, а потому без опаски нырнул в сорную траву… Но я все шел и шел, а саду не было ни конца ни края! Усики черной пшеницы кусались, как злые насекомые; лапы то и дело задевали о выползший из-под земли корень или соскальзывали в хлюпающую грязь, как будто под крышей Когтя недавно прошел дождь. Наконец мне начало чудиться, что сами деревья перешептываются в вышине с затаенной угрозой, подавая друг другу неясные знаки, предупреждая о приближении чужака. А потом я услышал, как кто-то зовет меня:
— Нуму! Остановись!
Сердце тут же ушло в хвост; я все понял. Железный господин решил не испытывать судьбу и избавиться от меня прежде, чем я натворю бед. Он послал за мной Падму. Оно и неудивительно: из всей четверки вороноголовых она всегда была самой легкой на расправу.
Бежать было бесполезно… И все-таки я побежал, сломя голову, не разбирая дороги, а вслед мне кричали:
— Остановись! Да постой ты!
Конечно, я и не думал слушаться, но вдруг, провалившись сквозь жухлые стебли тростника, с головою ухнул в воду. Рот сразу же наполнился вкусом ряски; отдуваясь и отплевываясь, я вынырнул и схватился за край садового пруда.
— Ну вот, ты снова весь вымок. Совсем как в детстве, — недовольно буркнула Падма, нависая надо мною. — Куда ты так несся? А я ищу тебя уже битый час, чтобы попросить о помощи.
— Меня?! И о какой же?
Падма огляделась по сторонам и, склонившись совсем близко, шепнула:
— Помоги доказать, что шанкха невиновны.
***
В час Дракона, когда восток еще не начал сереть, я, крадучись, пробрался в заброшенный дом на улице красильщиков тканей. Лет пять назад здесь случился пожар; об этом напоминали криво заколоченные окна и черные, не отмытые ни дождем, ни талым снегом стены. Замка на двери не было; вход никто не охранял. В этой холодной, пахнущей дымом дыре нашла приют Рыба, моя помощница. Она перебралась сюда в поисках одиночества — подальше от шумной и суетливой общины белоракушенчиков, но все же поддерживала с ними связь. Потому я и пришел к ней.
Рыба спала на тонкой подстилке, завернувшись с головой в грязный чуба. Она не стала ворчать, когда я растолкал ее, а сразу поднялась и начала завязывать ремни и шнурки, скрепляющие куски ее бедного наряда, — видно, думала, что нас зовут к больному. Как мог, я растолковал ей, что все шанкха в опасности и должны покинуть город немедленно и в строжайшей тайне. Шенов наверняка уже предупредили о замысле Железного господина, поэтому лучше бы беглецам спрятаться в повозках, в мешках, тюках и больших корзинах, в кувшинах для зерна или масла. Многим из жителей Бьяру мы помогли: кого вылечили от лихорадки, кому вытянули гниль из лапы, кому вправили спину… Может, и они не останутся в долгу.
Когда я договорил, Рыба кивнула — без удивления, без страха — и, низко поклонившись, сказала:
— Спасибо, старый друг. Я предупрежу остальных. Но ты сам не ищи шанкха. За тобой могут следить.
Я знал, о чем она: сколько бы я ни плутал тайными ходами и как бы далеко ни зашвырнул подаренную богами маску, слуги Железного господина хорошо знали меня и могли легко найти. Поэтому я и не отправился прямиком в общину Кхьюнг; да и отсюда пора было бежать.
Поклонившись Рыбе на прощанье, я вышел в утренний город и не меньше часа бродил по улицам, путая следы, как мог. Бьяру мало-помалу просыпался: из окон запахло жареной цампой; в лакхангах служки завели унылые молитвы, звеня колокольчиками и крутя молитвенные барабаны. Дойдя до площади Тысячи Чортенов, я купил у зевающего торговца меру шо в миске из черствого хлеба и одним глотком выпил кислую тепловатую жижу. Меня ужасно клонило в сон, но нужно было сделать еще одну вещь, которую я обещал Падме.
Сил идти пешком во дворец, длинным путем под озером, уже не было. Я напросился в лодку к одному из знакомых шенов (тот покупал в городе отрезы ткани для починки тханка и медную утварь для кухни) и по воде отправился в Перстень.
 
***
Найти Ишо оказалось несложно: он был в классе с детьми, только начавшими обучение премудростям колдовства, а заодно письму, чтению и счету. Маленькие ученики Перстня клевали носом, потирали кулаками слипающиеся глаза и только рады были, что я отозвал их наставника. Молча мы прошли вперед по коридору гомпы, мимо других классов, мимо нужника, в котором я однажды прятался с украденным свитком. Как давно это было?.. С тех пор я вырос и уже начал стареть, а почжут остался почти таким же, как и был, разве что лишился передника с розовыми цветами.
Поднявшись на второй этаж, где не было случайных прохожих, мы встали у окна. Из узкого проема было видно весь двор Перстня: снующих по серому песку шенов, поросший пятнами мха мэндон с притулившимся к нему домом слуг, а еще пристань с сотней плотов и лодок, погруженные в воду чортены, обросшие у основания хрустальной коркой, и само озеро Бьяцо, над которым летали хрипло кричащие птицы… Ишо тоже посмотрел вниз, на опаленные стены, обугленные балки и потекшие, как воск, золотые украшения — следы битвы, проигранной Зово, — а потом, не подымая глаз, спросил:
— О чем ты хотел поговорить?
— Ты знаешь о последнем приказе Железного господина?
Почжут кивнул.
— И ты согласен с ним?..
Ишо долго молчал, а потом сказал вместо ответа:
— У меня есть близкие, Нуму. Те, кого я люблю. И я хочу, чтобы так и оставалось.
— Понимаю. И все-таки я должен попросить тебя кое о чем… Хотя для начала объясни: как оправдают перед народом казнь шанкха?
— Будет объявлено, что они пытались навести проклятье на Олмо Лунгринг, чтобы ускорить приближение зимы и тем самым очистить мир от всех, кто не разделяет их учение.
— Что за глупость!
Ишо закатил глаза так, что сверкнули синеватые белки.
— Какая разница, Нуму? Горожане уже ненавидят белоракушечников: они нищие, грязные попрошайки, которые всюду бродят стаями, говорят на чужом языке и не верят в истинных богов. Дай еще пару лет, и их стали бы убивать и без приказа Железного господина. Никто не усомнится в истинности обвинений. Хуже того, через пару месяцев на улицах начнут продавать какие-нибудь «Тайные свитки мудрецов южной страны», где подробно распишут заклятья, якобы использованные шанкха, чтобы лук гнил и молоко кисло… И их будут покупать как горячие момо, вот увидишь!
— А что насчет шенов? Вам самим известно, почему Железный господин решил казнить шанкха? Он думает, что белоракушечники убили одного из… них, — я указал подбородком вверх — не на небо, а на Коготь, висевший где-то над нашими головами. — Вот об этом-то я и хотел поговорить с тобою.
— Убили… бога? — пробормотал почжут, задумчиво просеивая пальцами шерсть на шее и подбородке. — Неслыханная дерзость! Но теперь понятно, почему в городе больше не видно бесхвостого. Жаль… Он мне нравился.
Я опустил глаза, пряча подступающие слезы.
— Шаи не заслужил такого — и я хочу, чтобы его убийц схватили! Но я не верю в вину шанкха, и есть боги, согласные со мной. Они хотят выяснить правду о случившемся. Однако делать это следует не в открытую, а тайно: кто бы ни был убийцей, пусть считает, что вся тяжесть его греха пала на других, что он сам в безопасности… Вот только для этого потребуется помощь шенов. Потому-то меня и попросили обратиться к тому из слуг Перстня, которому я доверяю. И я обращаюсь к тебе, Чеу Ленца: помоги доказать, что шанкха здесь ни при чем, и тогда Железный господин еще может передумать!
— Передумать… Не будь наивным, Нуму.
— Я не такой уж дурак и не надеюсь, что он усовестится. Нет; скорее горы пустятся в пляс, чем смягчится его сердце. Но я был рядом с Железным господином очень долго… может, не так долго, как ты или другие почжуты, но все же достаточно, чтобы изучить его. И вот что я понял: как и положено Эрлику Чойгьялу, он взвешивает каждый свой шаг на весах Закона.