След лисицы

А Листян замуж пока и не собиралась, зачем ей это? Не было никого, кто был бы ее, красавицы и умницы, достоин.
И в истории с Нараном отчего-то ее никто не поддержал. Никто не спросил, а чего она, Листян, хочет? Почему так поступила? Ну не любит она Нарана, не любит! И не полюбит никогда. И женой его не будет! И в постель с ним точно уж не ляжет.
Всхлипнула, жалея себя. Шмыгнула носом. И зажмурилась от ослепившего на миг солнечного луча, проскользнувшего в щель полога.
– Лис, ты мне нужна, – строго сказала Дженна.
Пришлось вставать. Дженна тут единственная была, кто смел Листян приказывать.
– Чего тебе? – недовольно буркнула степнячка.
– Завтраком займись, – неожиданно приказала ханша. – Раньше Гаюна готовила, а теперь она со своей сотней уехала. Так что ты будешь теперь.
– Что? – не поверила своим ушам Листян. – Я? Но ведь есть другие женщины!
– У них свои семьи. Ты – свободная. Тебе и кашу варить.
– А… – Листян захлопала ресницами. – Илгыз пусть.
– Илгыз обед сварит. И ужин, я ей помогать буду.
Дженна все говорила правильно. Обычно в шатре ханском жили всякие “тетушки” – бездетные вдовы или незамужние девы, которые помогали по хозяйству. Но Баяр в свой шатер никого не взял, только Илгыз, вдова брата, была рядом. Так у Илгыз полно дел: она присматривала за детьми, стирала, шила – без дела никогда не сидела. Так что “тетушкой” была именно Листян теперь, и это было очень неприятным открытием.
А Дженна все смотрела своими светлыми глазами – не сердито, не зло, просто – выжидающе. Ей, кажется, даже в голову не приходило, что Листян сейчас может топнуть ногой и отказаться. Но она прекрасно знала, чем это кончится, слышала, как Дженна ставила на место Ольга, пленника из народа моров. Когда тот отказался принести воды и стирать свою же одежду, ханша равнодушно пожала плечами и сказала что-то вроде “Кто не работает, тот не ест”. И велела мора не кормить. Совсем. На третий день Ольг отлично слушался.
Сестра хана выдохнула сквозь зубы и поплелась к очагу. Спорить с Дженной – дело бессмысленное. Жена ее брата настолько упряма и самоуверена, что некогда с юношами наравне прошла испытание Тойрогом. Первая женщина, которая посмела нарушить все традиции и взять в руки оружие. И не потому, что она чужачка – после Дженны испытание проходили и другие девушки. Просто Дженна вот такая, плевать ей на все, кроме своих желаний… и желаний ее мужа. Как бы Листян не относилась к своей чужеземной родственнице, а не могла не видеть, что за мужа Дженна готова жизнь отдать. Любит его бесконечно, и любовь их взаимна.
Готовить Листян, конечно, умела, и очень неплохо. Странно было бы, если бы ее не научили. Даже дочь хана должна уметь о себе и о своей семье позаботиться. Но вообще-то заниматься подобной ерундой ей не приходилось давно: года два как. С тех пор, как она отцовский стан покинула, всегда находился кто-то, кто заботился о семье Великого Хана. И Дженна сейчас прекрасно могла бы приказать, чтобы женщины приносили им еду – не переломятся, чай. Но она показала свою власть, ткнув Листян носом, словно щенка в лужу – дескать, самое низкое твое положение в семье, работай, если хочешь есть.
Мысли подобные никакой радости молодой степнячке не доставляли. Вот выйдет она замуж, вот станет сама хозяйкой в шатре – уж она позаботится, чтобы при ней были всякие “тетушки”. Будет сама командовать. И никакие Дженны больше не посмеют ей приказывать.
– Помочь тебе, дочка? – раздался спокойный голос рядом. – Воды, может, принести?
Лис вскинула голову и досадливо вздохнула. Помощь ей предлагал сам Нурхан-гуай, и что делать, она не знала. Согласиться? Так он – премудрый, советник Хана, старший здесь, в стане. К тому же – отец Нарана. Вон, дочкой ее назвал. Примешь его помощь – как потом от Нарана отбиваться? А откажешь – обидится, наверное. От чистого сердца предлагает, ничего ему взамен не нужно, потому как услужить в ответ Листян никак не сможет.
– Только не убегай, – смеется Нурхан-гуай. – Вижу по глазам, что напугал? Поговорить хотел. О сыне.
 
Вот теперь ей действительно захотелось убежать. Сердце затрепыхалось, как птичка. Одно дело – над Нараном насмехаться, то улыбаясь ему, то не замечая, то вовсе – прогоняя прочь. А разговор с воином, да еще таким, как Нурхан-гуай! Он ведь… почтенный человек!
– Что, дочка, совсем у него нет надежды? – мирно спрашивает старый воин, словно не замечая ни испуганно округлившихся глаз Листян, ни ее заалевших щек. – Всыпать ему кнутом, чтобы не досаждал?
– Н-не нужно кнутом, – мотает головой девушка, и волосы ее, заплетенные в множество тоненьких косичек, взметаются над плечами. – Наран… он… не обижает меня.
– Но и не делает счастливой? – Нурхан-гуай смотрит строго, словно в душу к Листян заглядывает. – Признаться, я очень рад был, когда он назвал тебя своей невестой. Девушка ты славная, красивая, добрая, умная, смелая… – при каждом слове голова “невесты” опускалась все ниже. – Такой женой только гордиться можно. Только, вижу, не сладилось у вас? Чем тебе мой Наран не по нраву?
– Он хороший, правда, – шепчет Листян, судорожно сжимая руки. – Но… не тот, кого я хочу рядом видеть. Просто… не его я кобылица. Не мой он всадник.
– Вот как? – старик кивает понимающе. – Ясно. Не дорос еще мальчик. Рано ему седлать лошадь. Жаль. Дети были бы красивые и сильные у вас. Ну, жизнь длинная. Может, еще получится все. И внука я ещё на руках подержу, может, даже и не одного.
Листян, осмелев немного (все же ее не ругают, не принуждают ни к чему, даже вроде бы поняли), качает головой. Не получится. Не хочет она Нарана.
– Жизнь длинная, дочка. Никогда не знаешь, из какого колодца пить придется. Кстати, что варишь? Кашу? Угостишь?
– Конечно, почтенный, садись у очага, – засуетилась девушка. – Сейчас тебе миску принесу.
А ведь и правда – у Нурхан-гуая никого нет в стане. Сын один и был, да и то, говорят, приемный. Раньше-то он с ханом Тавегеем котел делил, а теперь как живет? Воины, они, конечно, сами о себе позаботиться могут, но ведь и женская рука лишней не будет.
Листян даже застыдилась – а ведь Нурхан-гуай, наверняка, ждал, что жена его сына и об отце своего мужа позаботится, а вот как вышло. Нет у сына ни жены, ни невесты.
Поглядывая на старика, варила кашу, уже не сердясь на Дженну и ее приказы, и первую миску подала отцу Нарана. Не выдержала, полюбопытствовала:
– Кто тебе очаг зажигает, почтенный? Кто помогает в шатре?
– Наран раньше помогал, – пожал плечами мужчина. – Он и готовил. Ох! Ты ведь не думаешь, что я настолько немощен, что не смогу себе похлебки сварить?
– Я думаю, Нурхан-гуай, что тебе не до похлебки, – сдвинула черные брови Листян. – У тебя других забот хватает. И вот что – приходи к нам теперь на обед. Ты – побратим моего отца, стало быть – дядька мне и Баяру, дед нашим детям. Так правильно будет. Не отказывайся, обижусь.
И руки в бока уперла, сверкая вишневыми своими глазами.
Старый воин невольно ей залюбовался: красивая кобылка, своенравная и резвая. Сына он понимал прекрасно. Только таких вот – непокорных и строптивых, и любят до самой смерти. Но девочка ещё не созрела для любви. Такие как она – словно вино. Молодые – пьянят быстро. А чуть старше – дарят радость и счастье, согревая холодными ночами. А ведь не дождётся она Нарана, пожалуй. Придумает себе проблем, выпорхнет из его рук. Не удержать. Не любит? Тем лучше для Нарана. У него не будет слабостей. Станет его сын крепким и острым, как стальной клинок. А без любви, в конце концов, прожить можно. Нурхан-гуай это точно знал.
 
3. Великий Хан
 
Чудно устроен этот мир. То, чего хочется до безумия, до умопомрачения – в руки не даётся. А то, о чем и не мечтаешь, само плывет.
Нарану всего двадцать одна зима. А он уже – правая рука хана и тысячник. Впору собой гордиться, но он воспринимал новое своё назначение безо всякой радости. Остальные тысячники были гораздо старше, и на сына Нурхан-гуая подглядывали с явным пренебрежением. Хотя и знали, что воин он отличный, а ещё – бесконечно предан хану, который за два года своего правления настолько успешен был в военных делах, что в степи его именовали теперь «Великим Ханом».