Это всё ты (СИ)
Мобильный выпадает из рук и, отбиваясь от угла журнального столика, у которого я сижу, скачет по полу. Но мне пофигу, даже если он разобьется. Я прижимаю руки к груди в попытках притушить острую вспышку боли.
– Не знаю, не заберет ли Нечаев документы, – сообщает мне вечером по телефону Валик. – Говорят, у него проблемы из-за этой драки. Проблемы, которые он, как сказал Самсон, пока не хочет решать. Котик Кира волнуется сильнее всех, кого он успел использовать. Называет себя его девушкой, прикинь? Ржал весь поток. До слез. А Мадина велела ей прекратить позориться. А ты че там, как?
Я глотаю слезы. Но, конечно же, этого не показываю.
– Да ничего. Весь день пролежала. Новый сериал смотрела… «Рубиновый закат», слышал о нем?
– Встречал много роликов в сети. Тоже хочу посмотреть. Но мне «вышка» жизни не дает! Опять «пару» схватил, хотя учил все выходные!
– Что же ты… Давай я тебе помогу! Включай камеру.
Помощь кому-то, когда у самой кавардак в голове – действенное лекарство. Отвлекает и заставляет чувствовать себя лучше. Дарит чудесное ощущение контроля, которого ты по той или иной причине лишился. Именно поэтому люди так любят раздавать советы другим. Тот, у кого на самом деле порядок, навязчивую инициативу проявляет крайне редко, считая, что к нему обратятся, когда это будет реально необходимо.
В процессе разбора заданий Валик признается мне кое в чем еще. Оказывается, он с первых дней влюблен в Мадину. Она же совершенно не воспринимает его всерьез. Я сочувствую ему и советую перестать ее цеплять.
– Это детский сад, Валь. Лучше сделай ей что-нибудь приятное. Кофе утром купи. Или шоколадку. Увидишь, она задумается.
Хах…
Да, лечит тот, у кого самого что-то болит.
Хах…
– Человек – такая тварь, Аркадий Петрович, которая привыкает ко всему… – ловлю я как-то под дверью отцовского кабинета.
И знаете, возвращаясь к этой фразе, уже неделю спустя с ней соглашаюсь. Боль не проходит, стыд не блекнет, вина не вычерпывается, мечты не утихают, но острота всех этих чувств спадает. Они прекращают взрывать мое сердце и становятся просто частью моего существования.
Я иду в университет со спокойной душой.
Ох…
По крайней мере, так я думаю до того, как в аудиторию входит Ян Нечаев.
«Он остается…» – проносится в моей голове.
И все… Рестарт. Разряд. Пожар.
28
Ты тоже что-то с чем-то…
– Филатова, к штрафной! – рявкаю грубее, чем требует ситуация.
Просто ради того, чтобы она на меня посмотрела.
Уперев руки в бока, с пассивно–агрессивной рожей жду, когда Ю вскинет взгляд. Едва это происходит, каменею, чтобы незаметно, с одному мне известным кайфом пережить бешеную встряску всех внутренностей и рассыпающийся искрами по грудине жар.
Взглядом, верняк, себя выдаю.
Трудно перекрыть бурлящую лаву эмоций, которую гонят на выход катастрофические излишки боли, тоски и потребности. Именно в этих чувствах я вторую неделю без передышек варюсь. Выкипел до предела. Плоть отстала от кости, начала расслаиваться и набухать, превращая меня в размякшего безвольного слизняка.
Огонь ползет по нутру лютыми дьявольскими языками. Выбивая дух, медленно поднимается в голову, наполняя ту гудящим шумом.
Ухмыляюсь, будто внутри не выжжены все нервы, и маскирую бешеное шатание в своем визуально мощном теле за жестким покерфейсом. Тяжело сглатывая, ощущаю, как откладывает заложенные с какого-то хрена уши.
Да, Юния Филатова – та еще высота. Я не могу ее взять, как бы ни бесился.
Последним своим поступком проебал даже дружбу. Теперь, чтобы между нами случился чертов зрительный контакт, я должен ее, вот как сейчас, разозлить. В остальное время игнор – все, что я получаю от Ю.
Вторую неделю весь поток наблюдает, как я таскаю ей конфеты и шоколадки, а она… Она их, мать вашу, выбрасывает.
Я, конечно, смеюсь каждый раз. Типа меня не задевает ее отношение. Будто она меня забавляет. Пиздец… Да всем и так, верняк, все понятно. Только мне похуй.
Я бы открыл глаза и Ю, если бы чувствовал, что она, мать вашу, к этому готова. Бог мне судья, но я заставил бы ее прозреть, несмотря на Свята и его рвущее душу на клочки мозгоебство.
– Вы с Юнией общались, пока меня не было?
На самом деле в этой долбаной фразе звучит что угодно, только не сомнение и не вопрос.
Огорчение, злость, обида, разочарование, тревога, укор… Да и смотрит Усманов с теми же эмоциями.
Я сам вчера раз десять подыхал.
Когда он целовал Ю… Когда обнимал и просто был рядом… Когда пришлось с ними разговаривать… Когда осознал, что она всегда будет его… Когда Ю ворвалась в гущу драки… Когда сказала ту странную фразу про сердце… Когда стояла передо мной, дрожа, задыхаясь и подставляя губы, будто только и ждала, что поцелую… Когда убежала к Святу… Когда позвонила среди ночи… Когда плакала прямо на камеру, не в силах скрыть боль… Когда, отключившись, написала, что мы больше не друзья…
Глядя Усманову в глаза, не могу соврать.
– Не то чтобы прям часто… – выдаю полуправду. – Она… – сглатывая, взволнованно провожу ладонью по голове. Растрепав волосы, натягиваю их у корней, испытывая желание вырвать к херам. В и без того воспаленных глазах обостряется жжение, но появляется спасительная влага. – Она выглядела напуганной и одинокой. Я немного подтолкнул в том, что ей легко дается… Помог расслабиться и влиться. Не удержался, соррян. Было бы тупо наблюдать за тем, как Ю страдает.
– Ее зовут Юния, – резко одергивает Свят, надвигаясь на меня так, словно собирается втащить. Не двигаюсь, потому что сам был бы этому рад. Пусть бы вмазал, тогда я имел бы право ответить, не усугубляя гниющее внутри меня ебаное чувство вины. – Ее. Зовут. Юния, – сжимая кулаки, повторяет Усманов злее, но от удара воздерживается. – Оставь это ребячество, блядь.
Усмехаясь, стряхиваю скопившийся на кончике сигареты пепел.
– Ребячество? В чем? Ты же называешь ее Ангел.
– Я называю, Ян. Я! – рявкает Свят так, что этот ор от стен гаража отбивается. – Она моя девушка! Моя!
– А я разве против?.. – хмыкаю на автомате.
Будто не я ночью ходил на ту гребаную спортивную площадку, чтобы признаться этой девушке в любви.
Срать мне было в тот момент на Усманова.
Я понял, что глубоко небезразличен Ю. Она выдала себя! Осознавая это, я шел на встречу с ней пьяный от чувств.
Но Юния не появилась.
Телефон разрядился и вырубился еще по дороге, когда я писал, не успев отправить, что иду к ней. Тормознул прохожего, попросил позвонить… И услышал механическое, что абонент находится вне зоны доступа.
Ощущая себя как никогда беспомощным, проторчал на площадке до рассвета. Все это время прокручивал на повторе все последние события. В груди и в животе так пекло и крутило, что на ногах стоять не мог. Согнувшись на скамейке, травил себя этими странными ощущениями. То взлетал в райскую высь, то падал в адскую бездну.
Потом еще пару кругов около ее дома навернул. Бесполезно. А подняться не решился. Не хотел создавать Ю проблемы с родителями.
И что по приходу домой? Пару часов отоспался, и снова Свят меня мордой об реальность разбил.
– Юнии вчера было очень плохо, – рубит Свят, явно обвиняя в том меня. – Она впервые мне солгала. Не смогла рассказать о тебе. Ты же сам знаешь, какая она жалостливая, мягкая и ранимая… И ты знаешь, что ей запрещают с тобой общаться! Так какого ебаного хера ты полез к ней?! Я могу понять, почему она приняла твою компанию и помощь. Юния не умеет обижать людей. Оттолкнуть тебя не могла. Кроме того… Ей в тот момент было непросто в новом обществе без меня. А ты – это ее воспоминания обо мне и о том времени, когда все было спокойно. Тебе-то похуй! А она обманывается, привязывается, врет близким и разрывается от чувства вины! Ты это, мать твою, понимаешь?! – оглушая словами, толкает в грудак, где до того все сжалось, что только этого удара достаточно, чтобы случился разрыв и кровоизлияние. – Понимаешь!