Это всё ты (СИ)
Грудные мышцы Яна сокращаются. Неосознанно глажу их ладонями.
– Шлем.
– Что?
– Ты забыла надеть защиту.
– Да…
Он не оборачивается. Когда я отстраняюсь, подает мне шлем через плечо. А за ним… Вижу между его пальцев чупа-чупс, перехватываю в зеркале взгляд и со смехом забираю угощение.
– Спасибо!
– Пожалуйста, – отвечает, как всегда, легко.
Прежде чем натянуть свой шлем, подмигивает.
Я едва выдерживаю бешеный вихрь трепета, что поднимается от низа моего живота к груди. Какие-то стремительные чувства рвут меня на части в ту же секунду. Но я не позволяю себе задуматься, чем именно они вызваны. Надеваю свой шлем и быстро обнимаю Яна.
Мотор взвывает, будто опасный хищный зверь.
Тугие вибрации по телу, пронизывающая мышцы дрожь, мурашки по коже… И мы срываемся с места.
20
Ю – область моего безумия.
«Воу…» – выписывает отрывистым сипом в моей башке, когда Ю поднимается с места и идет к кафедре.
И дело не в том, что сегодня на ней брюки, которые убийственно четко обтягивают ее сексуальную задницу. Без всяких, мать вашу, провокаций, я уже так рассвистелся по ней, что охрип даже мой внутренний голос.
Я говорил, что френдзона – поебень полная? Запишите еще раз. И никогда ни при каких обстоятельствах не ведитесь на подобную хрень.
В то время как для Ю я – друг, она для меня… Мать вашу… Она в моей долбанутой голове, в моем блядском сердце, в моей радиоактивной крови, в моем бешеном пульсе… Да сука! В чертовых брызгах на моей постели. Я руки стер! Наяривая по Ю как одуревший от гормонов юниор.
Думал, время, когда у меня встает от призрачного вида сосков, пробившихся, как подснежники, через пару слоев ткани, канули в Лету.
Ха-ха. Рецидив, привет.
С Ю у меня бесконечный март. И вечный спермотоксикоз.
Как опившаяся валерьянки скотина, отправляю цветочки да смехуечки, а сам в это же время представляю, как насилую языком ее шею, губы… Весь, сука, рот.
Пошлого кота в стикерах нашел. Отправляю эту типа милую тварь только Ю. Еще бы я с кем-то так опускался и позорился! С ней же все, опять-таки, невзирая на всю дурь, с явным намеком на истинные чувства.
Только Ю вот вообще никаких инсинуаций не понимает. Присылает ответные милашества. Хотя, может, что-то по Фрейду и есть в том… Выкидывает зайку, потому что я так называю? Хорошо, что она не в курсе: у меня это чисто коитальная фишка. Сам не знаю, как ляпнул, обращаясь к ней. Раз, другой, и приелось. Будоражит кровь.
Блядь… Мозолит мне, конечно, похоть мозг. Знатно.
Как ни одергиваю себя, как ни призываю относиться адекватно, как сам себя не чморю… Стоит Ю поднять ленту нашей переписки, у меня будто позвоночник выдергивают. И пока отсутствует тот самый стержень, член, как бы это ни казалось грубо, троекратно восполняет твердость моей, ебать-копать, персоны.
Бабочки кружат в животе, как черные вороны. Если я дома, то моя рука рано или поздно тянется к мотне. Пара сообщений, и я сдергиваю спортивки, чтобы сжать подрагивающей рукой член.
Дрочка – все, что я могу себе сейчас позволить. И если бы тот зашкварный прикол про шерсть являлся частью нашей реальности, вы бы увидели ее у меня на ладонях. Хотя я, сука, настолько целеустремился, что, вполне возможно, вы все-таки узрите эти редкие кадры.
Блядь…
Проблема в том, что с тех пор, как возобновилась эта проклятая дружба, я не могу никого трахать. Это что-то нездоровое, из раздела психосоматики – касаюсь кого-то левого и ловлю резкое отторжение.
После того, как заряжает с Ю, не могу. Не могу, и все.
Снова генетика, мать ее, дает о себе знать. Ну, хромает в моем роду такая хромосома, что если на чем-то зацикливаешься, то переклинивает тотально, пока не добьешься своего.
Хреново, что этим чем-то оказался кто-то.
А точнее, девушка, которая, блядь, не может быть моей. Ну, не может! Понимаю я! Но сражаться со стремлением ее заполучить… То же самое, что сражаться с самим собой. Расход энергии такой идет, что в принципе только это от идиотских поступков и спасает.
Ну а совесть, которая попыталась нагнуть меня угрюмым мотивом «дрочить на девушку друга – предательство», я успокоил молниеносно. Если я не могу разрядиться иначе, не взрываться же мне в агонии. С чистой совестью, но в завафленных трусах? Увольте, я не совершал постриг в монахи. Зажмурюсь, закушу губы и доебу свою руку, так же тайно, как и все, что мы делаем с Ю.
С моей Ю. С МОЕЙ.
У Свята есть Юния. Но у него никогда не будет моей Ю. Стыдливой, но порывистой и любознательной. Иногда дерзкой. Изредка азартной. Веселой и свободной. Одним словом, настоящей. Аутентичной, мать вашу.
– Твоя смущалка с двойным дном, – выписал как-то рецензию Филатовой Тоха. – Пробей первое, и под тихим омутом обнаружишь сногсшибательных бесов.
– У тебя состав тронулся? – разозлился я. Хотя, даже не будучи таким экспертом по бабам, каким, несомненно, являлся Тоха, чувствовал в Ю примерно то же. – Сказал же, она девочка моего близкого друга!
– Знаем мы эти запреты. Плавали.
– Завались, мать твою. Просто завались.
Однако…
Сказать честно, интуитивно я с первых дней в режиме охоты. Дай Ю лишь один мало-мальски внятный знак, и я не сдержусь, наброшусь. Но все ее сигналы по нынешний день смешанные. Порой она сама льнет и трется об меня так, что у меня в глазах искрит. Но стоит только зажать ее в ответку чуть наглее, чем должен, пугается и отталкивает.
Ни с одной девчонкой, кроме Ю, я не дружил. И я, блядь, не в курсе, что допустимо, а что нет. Предполагаю, пока мой язык не у нее во рту, а рука не в трусах – все нормально.
Верно ведь?
А, похуй. Не утруждайтесь успокаивать меня. Без смысла. Все равно уже не отступлю. Я раскис в этой чертовой френдзоне. Полностью.
Еще и эти конфеты…
Да у нас, блядь, культ чупа-чупса.
Виват ему. Слава. Респект. Аминь.
Когда Ю отправляет яркую сосалку в рот и начинает ее там с явным удовольствием гонять, выглядит это чертовски умилительно. И вместе с тем… Сжатие и выпячивание и без того манящих меня губ, влажное причмокивание, откровенное полизывание, мелькание розового языка – все это орет такой сексуальностью, что пихает меня с края пропасти.
Я должен перестать покупать ей дьявольские чупа-чупсы. Но я продолжаю, обостряя тем самым собственный тайный культ. Культ онаниста, блядь.
Я хочу этот язык. На любую часть себя. Но на член, конечно, страшнее всего. Адски.
Понимаю, что это Ю. Моя маленькая и нежная Ю.
Не отыскать долбаных слов, чтобы описать, как сильно я в своем грешном воображении кайфую, и как же сильно я этого, мать вашу, стыжусь.
Ю – область моего безумия.
Непреодолимая. Темная. Божественная.
Такая вот ебалда эта ваша дружба.
Судьба моя довольно увлекательна. Но и весьма трудна.
– Выходишь сегодня? – спрашивает Самсон якобы между прочим, припечатав меня презрительным взглядом.
Выкатываю фак раньше, чем удосуживаюсь ответить на этот тупой подкат.
– Тебе тусить, что ли, не с кем?
– А тебе, я смотрю, теперь всегда есть с кем. На нычку.
Сжимая зубы, сдерживаю все то дерьмо, что толкается наружу, едва это слышу.
– Че ты ко мне доебался? – приглушенно цежу по слогам.
– Все мои школьные друзья в курсе того, что случилось в моей семье. Когда я смотрю на них, вижу это в их чертовых глазах. Поэтому да, ебал я с ними тусить. А у тебя, сразу видно, кишка толста. С тобой легко.
– И что же такого ужасного случилось в твоей благочестивой семейке? – иронизирую гнусно. – Может, твоего отца, как моего, нарекли преступником столетия и запихнули за решетку?
– Хуже.
– Что, блядь, может быть хуже?
– Мать мою застрелил ее любовник.
– И…
Честно говоря, я, черт возьми, не знаю, как на это реагировать.