Это всё ты (СИ)

В пятницу под конец дня снова срываюсь на этом пиздоболе Валике. Но Валик, увы, не валидол – бесоебство мое не снимает. Только мелкую симптоматику. И то на время.
– Че ты, блядь, шароебишься по боковой? Принять нормально не можешь?! Кто тебя вообще сюда пустил? У тебя же обе ноги левые!
Потаскав Андросова за футболку, с силой отталкиваю на сетку. Подхватываю мяч, чтобы влупить со всей дури по воротам. Но едва оборачиваюсь, внутри все обрывается. А потом там же, за грудиной, с фанфарами открывается долбаный парк аттракционов.
Филатова снова идет ко мне.
Я не рассчитывал, что она решится появиться на тренировке. Я, блядь, потерян, как сопля в грязной луже.
– Можем мы… – тараторит она, прежде чем я успеваю вдохнуть. – Может… Может, можем…
– Ну что? – грубо подгоняю я. – Что «может, можем»? Заканчивай!
Ей и раньше, чтобы добиться реакции, надо было дать под хвост. Образно. Сука… Конечно же, образно. От собственных мыслей мне становится до одури душно.
Я даже не сразу замечаю, что моя Ю ожила и завертелась.
– Может, будем дружить, как раньше? – предлагает Филатова, лишая меня дара речи. – Если это, конечно, возможно… Если ты…
Ее глаза расширяются, как перед прыжком с пирса. А затем сужаются. Дыхание становится громче и чаще. Но она больше не пытается его отрегулировать. Ей, как и мне, уже неважно, что подумают все остальные. Но я все равно показываю пацанам, чтобы возвращались к игре, отдаю им мяч и ненавязчиво оттесняю Ю к краю поля.
«Если это, конечно, возможно…»
Это, конечно, невозможно.
Я что, похож на идиота? Или на шизанутого мазохиста?
Я не хочу с ней дружить. На хрен! Мне эта дружба в прошлом все жилы вытянула.
Но…
Голодная псина внутри меня не может не покуситься на выставленные ей под нос объедки: разговоры с Ю, ее улыбки, тренировки, чертова куча времени вместе… Вдвоем. Ведь здесь между нами не будет Свята.
«Прекратить бесоебить. Заняться своей ебаной жизнью», – напоминаю мысленно.
Ты тут не из-за нее… Докажи всем! Докажи себе!
Угу. Обязательно. Именно для этого я и подал документы следом за Филатовой. И приплатил в деканате, чтобы попасть в группу с ней, тоже только ради того, чтобы доказалка толще стала.
– А если… Да? – выдаю едва ли не буром, пряча за грубостью зашкварную радость. Ебать, я счастлив. Ебать… – Надо подумать.
– Подумай, пожалуйста, – добивает Ю. – Я не хочу с тобой конфликтовать. Надо быть взрослыми.
– А ты выросла? – толкаю с провокацией.
Ухмыляюсь, словно вся эта ситуация мне реально ниже шланга. Вертел я ее предложение… Ага.
Юния, хватая ртом воздух, не выдает ни звука. Только краснеет, словно я посмел заметить в ней нечто неприличное. Прям палкой ткнул, блядь, в самое мягкое.
Сука… Не вздумай, Нечай. Не вздумай!
– Как ты собираешься дружить со мной, если ты говорить со мной боишься?
– Мне просто… Нужно к тебе привыкнуть.
Нет, сука, не нужно.
– Только, пожалуйста, не трогай Валика… И… Пусть о нашей дружбе за пределами университета не знают. Не говори Святу, пожалуйста. И родителям моим не показывайся.
И тут я, конечно, подавившись горечью, выдаю жуткий ржач.
Ничего не изменилось. Я по-прежнему дерьмо под ее ногами.
– Свободна, – посылаю не так прямо, как стоило бы, но в интонациях все маты звучат.
Сваливаю первым, только чтобы не видеть эти ее долбоебучие слезы.
  
10
 
 
Какого хрена она продолжает это?! 
 
© Ян Нечаев
 
– Я говорил с Черепениным. Он сказал, что ты нашел Его?
Голос отца, несмотря на свою природную богатырскую силу и ощутимую внушительность, по большей части звучит тихо и мягко. Вытекая из динамиков, плавно заполняет салон машины. Кажется, физически теплом окутывает. Но за грудиной привычно заламывает. Наверное, это можно назвать тоской, которую я не имею права выказывать.
Подворачивая нижнюю губу, с силой ее закусываю. Натужно тяну ноздрями кислород. Так же медленно выдыхаю.
 
– Не совсем, – выравнивая тон, исключаю любые колебания. Из-за этого звучу несколько сухо, но иначе не получается. – Есть зацепки, где Он может скрываться. Проверяю.
Остановившись перед светофором, бью по поворотнику. Какое-то время слушаю лишь это размеренное тиканье, ведь отец молчит. Прижимая пальцы к губам, неторопливо по ним постукиваю. Спокойно наблюдаю за тем, как пешеходы рассекают темноту.
Картинки тюремной камеры и заключенного в ней отца, которые рисует мозг, уже не вызывают того ужаса, который я испытывал два года назад. Не знаю точно, в чем спасение: вырос ли я за это время, или приспособилась лишь моя психика. Уверен в одном: глухая боль в недрах души, которая вынужденно накинула дополнительные шкуры, не уляжется, пока отец не выйдет на свободу.
– Маме ни слова, – напоминает отец, когда уже сворачиваю с проспекта.
– Обижаешь.
Этого достаточно, чтобы закрыть тему.
– Как она? – спрашивает папа.
И мы оба делаем вид, что на этом вопросе голос отца не дрогнул.
– Держится, – хриплю я.
Никогда не рассказываю, что от того количества слез, которое мне приходится принимать, я будто бы просолился. Естественно, что ожесточился. Как еще мне справляться с этим объемом боли? Лекарство найти не так просто.
– А мальчики? – голос отца окончательно падает. – Как они?
– Порядок, пап.
– Ты контролируешь, чтобы нигде не встряли? Разговариваешь?
Моим младшим братьям – Илье, Егору и Богдану ­– шестнадцать, четырнадцать и семь. За старших отец тревожится сильнее всего. Причина по большей части во мне – разнес ведь в свое время отцу всю нервную систему. Насмешка судьбы, что теперь мне самому приходится выступать в качестве мудрого, беспристрастного и порой жесткого наставника.
– Конечно, пап. Я помню, что говорить, – шучу, чтобы сбавить напряжение. И ту проклятую горечь – за себя и братьев, лишившихся отца, что порой ощущается всепоглощающей. – Может, и казалось, что ни хера до моей тупой башки не доходит, но на самом деле отложилось многое.
Папа тихо смеется.
Казалось бы, короткий и простой звук, но я успеваю уловить в нем довольство. Это вызывает дрожь, которую я так долго сдерживал.
– Тупым ты точно никогда не был, Ян. Я горжусь тобой, сын. Силы, которые я вложил в твое воспитание, не были потрачены напрасно. В сложное время ты стал опорой для нас всех.
В солнечном сплетении что-то яро сжимается и пытается вытолкнуть из моей груди какие-то хлипкие чувства. Я моргаю и несколько раз вдыхаю через рот, но странный отрывистый и будто бы влажный звук все же покидает мое нутро.
– Ты сам как, пап? Все есть? Может, нужно что-то? – толкаю торопливо, чтобы заполнить звенящую тишину и быстрее выровнять дыхание.
– Все есть, – заверяет отец. И снова тянет разговор на мою проблемную личину. – Гоняешь?
Сжимаю губы, раздувая щеки, прежде чем вытолкнуть из себя излишки воздуха. По ходу дела пробиваю взглядом по зеркалам и перестраиваюсь, чтобы повернуть к стадиону.
– Иногда, – отвечаю честно.
Знаю ведь, что ему все равно доносят. Этот контроль уже давно не бесит. В какой-то, сука, момент я наконец-то догнал, что так проявляется не деспотизм, а забота.
– Завязывай, – просит папа сдержанно.
– Пока не получается.
Заезжаю на паркинг.
– С деньгами что?
Едва мне исполнилось восемнадцать, удалось получить доступ к личному счету. До этого мама снимала какую-то сумму в ограниченном режиме, но в целом не бедствовали ни дня. Сейчас же вообще полный фарш, потому что отец не скупился и, как оказалось, предусмотрел в своей жизни многое. Однако вопрос о финансах с его стороны звучит при каждом разговоре.
– Хватает, пап.
– Учеба как?
– Да пока непонятно. Вроде как норм.