Бастард Ивана Грозного — 2 (СИ)

Александр поднял руки вверх и чуть расставил их в сторону. Ветер наполнил лёгкие и грудь расправилась. И Ракшай издал свой боевой рык. Чайки, летящие над парусами, резко уклонились в стороны. Этим тигриным рычанием он останавливал и прогонял чужих медведей, когда жил с медведицей в Шиповом селу.
Прорычав, Санька подумал, а что же он не прогнал этим рыком волков, когда те пытались его сожрать в новгородских болотах? И понял, что тогда он совсем потерял себя и не понимал, что делал. Сейчас Ракшай почувствовал, что постепенно приходит в себя.
Почти год тяжёлой привычной физической работы на «свежем воздухе», когда мозг, сконцентрировавшись на простых операциях, работает в ограниченном режиме, всё остальное отдыхает. В последнее время, получалось наоборот. Руки и тело двигалось самопроизвольно. Перекладывало брёвна, тесало шпангоуты, доски, камень, размешивало бетон, а голова спокойно думала, но не о глобальных проблемах и внутренних проблемах государства, а о своих душе, теле и о… корабле.
Он успокоился и уже был близок к переходу в тонкий мир, но не торопился. Виртуальное пространство, как он стал называть ноосферу, его не интересовало. Надо было просто быстро и много работать, чтобы поскорее уйти в море.
Стоял конец апреля и было ещё нежарко. Градусов пять тепла не больше. Вода в лужах перестала замерзать совсем недавно. Умеренный ветер не делал температуру комфортней, поэтому и Санька, и экипаж были одеты в кожаные меховые куртки с капюшонами и крепкие парусиновые штаны на лямках, с двойной прострочкой и с карманами на заклёпках.
Никляев, увидев экипаж, тихо спросил:
— Это у тебя немцы-наймиты? Где взял?
— Это бывшие смерды из сёл, что вокруг коломенского. Давно у меня на службе.
— На службе? — удивился купец. — А почему не купил? Так оно дешевле!
— Мне не дешевле надо, а надёжнее и вернее. За один корм они мне загубят корабль, а по контракту, я с них спрошу особо.
— Навигацкое дело сложное. Сам знаю. И до Астрахани хаживал, и по морю до Персии. Тут и счёт разуметь и как обиходить корабль. Не лодка и не чолн, чай… Не такой большой корабль, как у персов или свеев, и на мачты лазать не надо, но всё ж…
— Они знают грамоту и счёт. И на больших парусах смогут. Обучал.
— Сам-то ты откель всё знаешь?
— То большой секрет, Пётр Никифорович.
— Про тот секрет, вся Московия гуторит, — усмехнулся в бороду Никляев.
— Ты о чём, — удивился Санька.
— Про то, что у царя нашего Ивана Васильевича ещё один наследник объявился.
— А… Ты об этом? Я не о том.
— Так и я не о том… Сын царя Василия, говорят, сразу после рождения жил у афонских греков, где ему дали по крещении имя в честь греческого великого царя Александра. Там и вырос, там и науки многие освоил. Латинянский и греческий языки...
— «По-латыни я только названия деревьев и растений помню», — подумал и мысленно усмехнулся Александр.
— Вот и удивился я, когда ты сказал, что готов отъехать за рубеж государства Российского.
— На то воля царская есть. Показать волю государеву?
— Да ладно, ладно, — замахал руками купец. — То ваши с царём дела. Нам сирым со своими бы управиться.
Но на грамотку Санькину всё же глянул и удивился.
— Чудная грамота. Без изысков, а золота в печати на целый рубль.
Санька усмехнулся. С золотой пыли он и точно в воск пересыпал.
— То я сам писал по пьяни, а царь своей большой печатью заверил. В бане сидели… Царь говорит Адашеву: «Пиши, Фёдорыч, посольскую грамоту Саньке к этому… к Васе Густаву!». А тот и лыко связать не может. Сильвестр тоже в ауте. Царь мне говорит: «Сам тогда пиши!». Вот и написали, как смогли. Я про посольство писать не стал.
Купец головой покрутил, переваривая подробности, и сказал:
— То-то я смотрю, рука не дьяка. Хорошо писано, но… не дьяка рука. Даже лучше. Понятнее. Свою грамоту и я местами только понимаю, а твою всю прочитал. И витиевато… Чувствуется школа Афона!
Сейчас купец остался в рулевой рубке на корме, а Александр стоял почти в одиночестве на баке. Ему не хватало только какой-нибудь музыки в стиле хард-рок. Чего-нибудь типа «Кэтч зэ рэйнбоу» Дип Пёпл, или, на худой конец, «Энжел эт май гэйт» Манфред Мэна.
 
Но такого ещё очень долго не будет. Санька вздохнул, но вдруг у него в голове что-то дзинькнуло и он услышал гитарный ритм. Он от неожиданности прикрыл глаза и увидел… Девушку с золотыми волосами и в серебристом платье. Она подняла вверх руки и запела:
— Вэл яйв син ю бефо он зэт дискатку фло…
— «Ё моё!», — подумал Санька. — «Сюзи Кватра!»
А девушка продолжала:
— You were driving me out of my mind, вut I could have swore, that I saw something more in your eyes…
Девушка играла на бас гитаре и одновременно пела. Ей аккомпанировали и подпевали три музыканта.
Александр сначала не открывал глаза, боясь, что иллюзия исчезнет. Потом корабль качнуло на боковой волне, и Санька приоткрыл глаза, но музыка не исчезла. Он вспомнил, что у него на смартфоне была подборка клипов и этот оттуда. Там ещё были Том Джонс с Дилаллой, Дипы, Рэйнбоу. Да, много чего было… Ну, почему было?! Мысленно обрадовался он. То, что он видел и слышал, помнил и знал, это всегда с ним. Он и раньше, идя по лесу, иногда «включал» в мозгу музыку и тихонько подпевал. Настоящую музыку в лесу включать... — это как-то пошло, а вот в мозгу, почему бы и нет? А сейчас оно просто, наверное, сразу передаётся на зрительный и слуховой нервы? Изображение и звук были очень качественным. Причём, когда он приоткрыл глаза, звук слегка притих, но не прервался. Санька усилием мысли «сделал звук погромче», и над волнами понеслось:
— If you can't give me love. Love, Love, Love
— If you can't give me love. Love, Love, Love
— If you can't give me love. Love, Love, Love
— If you can't give me love. Love, Love, Love
— If you can't give me love. Love, Love, Love
Но никто, кроме Саньки эту шикарную песню не слышал.
[1] Бушприт — носовая «лежачая» мачта.
[2] Склянка — название песочных часов с получасовым ходом во времена парусного флота.
  
Глава 11
 
— Есть три склянки норд-веста! — крикнул рулевой
— Чистый норд шесть склянок! — Скомандовал Александр.
— Есть чистый норд шесть склянок! — отозвались из рубки.
— «Нам песня строить и жить помогает!», — подумал Санька, мысленно рассчитывая дальнейший курс. На душе было радостно и спокойно. Получалось, что до конца светового дня доплыть они должны, но Санька придумал хитрость.
Немецкий язык он учил в школе, но, естественно, забыл. В этом мире всё в его в памяти из глубины «всплыло» и он думал, что вполне мог на нём изъясняться. Из расспросов моряков он понимал, что даже шведы разговаривали по-немецки и абсолютно все могли говорить по-русски. Однако немецкий язык и шведам, и финнам вроде как был «родным» даже в самой Скандинавии, а не то что по берегам Балтии.
Александр вернулся в рулевую рубку. Никляев дремал в кресле, но сразу проснулся.
— Ви хаст ду гишляфен?[1] — спросил Александр.
— Ох! Задремал! — Ответил купец. — Что ты спросил? Это по-германски, да? 
— Я спросил: «Как спалось?»
— А-а-а… Нормально. Я не понимаю по-ихнему. Шведы и немцы все по-нашему говорят. Даны, те, да, по-своему, а немцы по-нашему. Так ты и по-ихнему горазд? Скажи ещё что-нибудь?
— Wir haben viele Zobel und Füchse zum Verkauf, — проговорил Санька.
— Ух ты! Ну прямо ихний бургомистр. Как начнёт лаяться, не остановишь... Этот принципиально по-нашему не говорит. Только через толмача. Когда толмач пьян бывает, говорит по-нашему, но кривится. Говорит, и словно щавель жуёт. Забавно! Так купцы специально толмача спаивают, а потом насмехаются. Что хоть ты сказал-то?
— Сказал, что у нас на продажу есть много соболей и лисиц.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся купец. — Они и не поймут, что за куницы у немца? У тебя и одёжка почти как у свеев. Те тоже в кожу обернутся с ног до головы... Холодно там у них. Особенно у норвегов.