Бастард Ивана Грозного — 2 (СИ)

В грамоте писалось, что она «дана для предъявления иноземным владетелям доспеха, оружия и меди для закупа оного», а также для «справы посольства при короле Свейском Густаве Васа».
— Посольство к королю Швеции? — Удивился Санька. — И как вы добираетесь обычно в Стокгольм?
— Я же говорю, через Выборг. С тамошними гостями.
— Почему не с этими?
— У них тоже гильдии, — усмехнулся Никляев. — Нас возят только они. Они и долю от рухляди берут.
Санька внимательно посмотрел на купца и подумал, что это его шанс попасть в Стокгольм.
— У меня есть корабль, — сказал Александр.
— У нас тоже есть корабли, да на них далеко не уплывёшь. Стокгольм ихний в таких шхерах стоит, что мы там год плутать будем, да ещё и на скалы сядем раз пять. Знаешь, что такое «шхеры»?
— Знаю. У меня большой корабль, морской. Двухпалубный и двухмачтовый.
— И где он? — Недоверчиво спросил Новгородский купец.
— В устье Луги.
— Твой корабль? И ты имеешь грамоту на выход в Свейское море?
— Это не Свейское море, а наше, Русское.
— С каких это пор? — Испуганно лупая выпученными глазами, спросил Никляев.
— С этих. Грамота есть. Хочешь ещё корабли покажу?
— Где?
— Да, что ты заладил, Пётр Никифорович: «где, где». В Караганде. У меня тут. Пошли покажу.
Александр уже принял решение и пытался «размазать» свою грубость тонким слоем. Новгородцы естественно ехали новым трактом и стоящую в устье шхуну видеть не могли, а контакт Саньке нужен был уже сейчас, и теперь он решил «подкатить» к купцу.
Верфь была закрыта не очень высоким забором. Островную лагуну осушили, и каждый стапель стоял в своём «сухом доке», поэтому остовы строящихся кораблей находились значительно ниже уровня не только острова, но и уровня реки, и без мачт видны не были. До установки мачт им ещё строится и строится. Не хватало метизов, и такелажа. Хорошо, хоть верхнюю палубу постелили.
— Это твои корабли?! — Изумился купец.
Санька пожал плечами.
— Хороши… Три ушкуя товара войдёт. И на таком, ты говоришь, готов идти в Стокгольм?
Санька кивнул.
— Надо зайти в Выборг, и нанять команду с лоцманом. Думаю, что так будет дешевле.
— Можно посмотреть твой корабль?
— Можно! Только давай завтра? Темнеет быстро…
— Давай.
— А вы, небось, не обедали? В постоялом дворе и корчме не протолкнутся. На гостевом дворе вы, чай, ещё не обустроились?
— То так! — Согласился купец. — Сегодня с утра прибыли. Застряли вчера на твоей дороге.
— Где? — Удивился Санька.
— В сорока верстах.
— «Там же, где и я чуть не утоп», — подумал он. — «Не держится кикиморкино колдовство на моей силе».
— Сильно размыло? — Спросил он.
— Первые проехали, а последние возки увязли.
— Разберёмся! Марта! — Крикнул он.
Дежурная кикиморка по сигналу тревоги вошла в дверь.
— Пошлите кого-нибудь на сороковую версту. Там снова раскисло всё.
— Там семья болотников тешится. Наши перебороть их не могут.
Санька настороженно глянул на купца, но тот стоял не подавая виду, что его смутили слова охранницы, и взгляд расценил, как вопрос.
— Не видели там никого… Да и как его увидишь, болотника-то?
— Ну, пошли. И товарищей своих зови. Вон дворец стоит, видишь? Туда приходите. В нём и баня есть, и мыльня, и столы прямо внутри накроем. Сейчас скажу, чтобы мясо готовили. Не задерживайтесь. Рушники не берите. Всё есть. Товарищей клич и приходи. Вас пропустят.
Кикиморка, услышав распоряжение, кивнула, подтвердив, что тем кому нужно, информация доставлена.
— Что ж у тебя за мыльня такая, что и столы накрыть можно?
— Баня с мыльней большая. Мы там вдесятером помещались. Царская баня-то…
— Понятно. Тогда я поспешаю…
— Поспешай, Пётр Никифорович, поспешай. Тело моё, как про баню услышит, так чесаться начинает.
Купец зарысил с территории верфи.
Новгородский гость сотоварищи Санькиной бане дивились. Да и как не дивиться?! Такой бане позавидовали бы и в двадцать первом веке. Со светом, с водой и простейшим ватерклозетом, отверстием, под которым в жёлобе протекала вода, вытекающая из переполнившегося накопительного резервуара. Текла не по команде, а когда переполнится.
 
Купцы мылись и парились долго, радуясь вытекающей из медных кранов воде, словно дети, брызгаясь и окатывая друг друга водой из деревянных шаек. В промежутках между заходами в парилку слегка перекусывали, но больше нажимали на квас и мёд. Потом долго и много ели: мяса, рыбу, птицу. И даже без хлеба. С мукой в городе была напряжёнка.
— Ты, Мокшевич, всё равно не прав. Торговля царская на нас держится. Нельзя нас обижать!
— Нет царской торговли и никто вас не обижает. На себя вы трудитесь. Какой прок от твоей, Петрович, торговли государевой казне, акромя пошлин? Которые вы то и дело занижаете. Никакой. Что ты везёшь из-за бугра? Мази разные, снадобья лечебные, украшения, белила и румяна бабам… И всё. Так ведь?
Купец насупился обидевшись.
— Ну, соль, ладно. И всё, Петрович. В чём выгода государю? Ну, шелк вы перепродаёте казённый и то… Никто до вас не додумался ткать из него холсты. Сырцом прямо… А зачем, да? Когда и так прибыль в треть. В казне купили задарма. Продали и дьяку отслюнили, который продал задёшево. Соболей, лис, да куниц вы скупаете да отбираете у своих почти даром и тоже наживаетесь в трое от затрат. Да ведь пошлину вы платите за них по закупочной цене, а продаёте втридорога. Где царю выгода?
Купцы лоснились от жира и хмельной испарины.
— Д-а-а… Не друг ты купцам… Проговорил Никляев.
— Друг, — устало сказал Санька. — Я просто не понимаю, зачем вы мне голову дурите? Или думаете, я в торговле не разбираюсь? Мне-то что! Торгуйте, как хотите, раз так вам разрешено. Вы много другого доброго и полезного для казны делаете. Но зачем врать, что торговля на вас держится?
Фёдор Петрович Абакшин покряхтел и поднялся из-за стола.
— Пойду я, Пётр Никифорович. Спасибо, хозяин, за хлеб-соль, за привет радушный.
— Ты чего? — Нахмурился Санька, но посмотрев на хмурное» лицо купца и на насупившихся остальных купцов, понял, что что-то пошло не так.
Он устал. В совокупности с выпитым усталость так навалилась на него, что голова шла кругом.
— Обиделся? Что я сказал не так? Объясни.
— Ты, я не пойму, то ли отрок, то ли муж зрелый? И вроде правильно говоришь, но правда твоя дюже обидная. Получается по-твоему, что я вор. Государеву казну обкрадываю… Мы, конечно же, дьякам платим, так все платят. Принято так. А то, что продаём втридорога, так, на то мы и купцы, чтобы навариваться. Какая торговля без навару? А терпим сколько? И заграницей и пока с севера рухлядь привезёшь.
Санька махнул рукой.
— Не хотел обидеть! Сказал, то что думаю. Вором не называл. Свои слова пояснил. Считаешь себя обиженным — твоё дело, но повторю: «Обидеть не хотел!» и прошу, сядь, Фёдор Петрович, и охолонь. Научи, объясни.
— Научи-и… Объясни-и… — Передразнил купец, снова садясь за стол. — Сам, говоришь, всё знаешь!
— Я своё знаю, ты — своё, — спокойно сказал Санька. — На то и беседа застольная, чтобы делить хлеб и слова. Не хочешь говорить, давай просто есть и пить.
Купцы переглянулись покачали головой и заулыбались.
— Ловок ты, Александр Мокшевич, политес разводить, вроде как и повинился, а остался при своём, — хохотнул Никляев. — Добрый мёд у тебя, и резкий.
— Я тоже, — усмехнулся Санька, — добрый.
* * *
В заботах и хлопотах по организации ярмарки Санька даже не испытал свою шхуно-бригантину в морских условиях. А потому готовился к отплытию с такой дрожью и трепетом, словно женился и вёл невесту под венец. Чтобы было понятно, Александр мечтал о морских путешествиях под парусом всю свою ту жизнь. И в этой все его помыслы сходились только на парусниках и на море.
Он и на Балтику перебрался только ради того чтобы поплыть по морю далеко. Предаться ветру и волнам и лететь на них, на волнах и ветре, долго-долго.