История рода Олексиных (сборник)

— Какое безрассудство!
— Отчего же безрассудство?
— Вчерашняя доблесть, дорогой мой Николай Иванович, ныне превратилась в почти государственное преступление. А уж посещение опального губернатора…
— Опального?
— Дядю арестовали еще в октябре. Ночью, внезапно. Как-то даже воровски арестовали.
— По какой же причине?
— Сказали, разберутся. Он успел шепнуть, чтобы я готовилась к отъезду, но — куда, к какому отъезду? Извините, держу вас на пороге. Прошу присаживаться. Как поживает мой крестник?
— Михаил здоров и не в меру подвижен, — Николай Иванович растерялся и утратил кураж. — Естественно, все просили кланяться… А что власть? — он спросил вдруг, с какой-то несбыточной детской надеждой. — Вы обращались? Хлопотали?
— Власти нет. Есть какие-то Советы, комитеты, комиссии. По-моему, они заняты вопросом, у кого что отбирать. Боюсь, что мы напрасно пакуем вещи. — Она погрустнела, но тут же улыбнулась, привычно взяв себя в руки. — Вы надолго в Смоленск?
— Признаться, тревожусь о пенсионе. Хотел навести справки.
— Кажется, сейчас это неосуществимо, все присутствия закрыты. Всему виной безумная попытка воспротивиться непреложному. Стреляли, бегали, пугали. Естественно, сопротивление озлобило победителей, и я не берусь их осуждать. Я по-прежнему служу в госпитале, мне видно, во что обошлась эта офицерская авантюра.
Вошла горничная с подносом, на котором стоял кофейник, чашки, графинчик с ликером. Поставила на столик, мягко звякнув посудой.
— Спасибо, Глаша. — Анна дождалась, когда горничная вышла, начала наливать кофе. — Армия подняла руку на собственный народ, вот что самое ужасное.
Генерал молча прихлебывал кофе. Он уже решил, что не станет узнавать о пенсионе (да и у кого узнавать, когда арестован сам губернатор, а все присутственные места закрыты!), встревожился за старого друга, но вместе с тем почувствовал и некоторое облегчение. Он не любил и, главное, не умел просить.
— Армией начали играть говоруны. Нет, нет, благодарствую, охладел к напиткам горячительным. Я не разделял патриотических восторгов по поводу этой войны, а сейчас уверен, что она-то сыграла роковую роль в судьбе России. Кадровая армия наша, гордость и надежда отечества, погибла в первых сражениях, а остатки ее растворились в миллионах срочно мобилизованных мужиков. Мне об этом рассказывал зять, поручик Старшов. Муж Варвары, отец Мишки и, следовательно, ваш кум. Он приезжал в отпуск после ранения…
— Простите, — вдруг сказала Анна. — Бога ради, простите, что перебиваю. Я вспомнила, что один из моих раненых в бреду часто упоминает имя вашей дочери.
— Варвары?
— Татьяны. Его фамилия Минин. Федос Платонович Минин. Ранен был ночью, когда перестрелки обычно прекращались.
— Так. — Николая Ивановича бросило в жар. Он потянулся за графином, налил полный бокал и залпом выпил. — Из револьвера?
— Да. Доктор извлек пулю, я ассистировала.
— Подлец, — выдохнул генерал. — Мерзкий подлец и позер. — Он встал. — Примите извинения, дорогая Анна Павловна. Низкий поклон дядюшке, надеюсь, что с ним все обойдется. А мне пора, путь неблизкий. Когда брат на брата — только искупление. Только искупление!
И поцеловав руку Вонвонлярской, тяжело потопал к дверям, вдруг утратив всю свою старательную молодцеватость.
Он выехал из города на ночь глядя, несмотря на просьбы Ольги отложить поездку до утра. Он никому ничего не объяснял, он хранил в себе страшную догадку, не мог расстаться с нею ни на мгновение и все время торопил возницу.
Утром они добрались до усадьбы, и генерал, велев ждать, со всей поспешностью прошел в дом. Хозяйка, радостно вскрикнув, бросилась к нему; он нежно, но как-то отстраненно поцеловал ее.
— Где Татьяна?
— В школе.
— Сейчас вернусь, душа моя. Сначала дело. Дело!
На той же коляске Николай Иванович подкатил к школе и вошел в класс.
— Татьяна, прошу.
Она тотчас же вышла за ним. И со страхом спросила:
— Случилось что-нибудь?
— Немедля отправляйся в Смоленск. В госпитале лежит Федос… Как его? Минин. Узнаешь у Анны Вонвонлярской.
 
— Что с ним?
— Револьверная пуля. Револьверная. Вопрос нашей чести, дочь!
  
ГЛАВА ВТОРАЯ
   
1
 
По прибытии в Петроград поручика Старшова тут же препроводили в резерв — полуохраняемое общежитие офицеров, лояльно, а в большинстве безразлично относившихся к перемене власти. Там пришлось расстаться с погонами, так как «сочувствующие» отличались от противников именно таким признаком. Заодно Леонид снял и ордена, оставив, однако. Георгиевский крест, поскольку власти против этой награды не возражали, и навсегда распрощался со званием. Все это походило на игру со взаимными негласными договоренностями: офицеров не трогали, скверно, но кормили, никакого режима не существовало, и странное общество постепенно обрастало ленцой, гробя время в бесконечных разговорах и маясь от неопределенности.
Знакомых не было, а новых знакомств Старшов завести не успел, кроме соседа по койке — пожилого прапорщика из запаса, заросшего по самые брови. А на третий день появился Анатолий Железняков.
— Клопов давишь?
Леонид промолчал.
— Ты брось его благородие изображать. Кончилось ваше благородство.
— Благородство кончиться не может.
— Да ладно тебе, — благодушно улыбнулся Анатолий. — Я баланду травлю, на флоте это любят. А новость привез: ты назначен военным руководителем красногвардейского отряда. Вот мандат, и вот тебе твой наган. Узнаешь? Дыбенко за тебя поручился. Собирайся, представлю по всей форме, чтоб косо не смотрели.
Выехали тотчас же. Ехали в трамвае: Железняков балагурил всю дорогу, Старшов помалкивал. Сказал вдруг в сердцах:
— Вот черт!
— Что?
— Бритву забыл. Дал соседу побриться, а тут ты.
— Плакала твоя бритва! — рассмеялся Анатолий.
— Подарок жены, — вздохнул Леонид.
В рабочем отряде было около семи десятков человек. Списков не заводили, бойцы к вечеру расходились по домам, но существовал штаб — прокуренная комнатушка с одним окном. Красногвардейцы смотрели с откровенной неприязнью: исключение составлял, пожалуй, только пожилой командир.
— Затырин Илья Антонович. Учи нас, товарищ; военный руководитель, а то мы только орать и умеем.
— А кто Зимний брал? — недовольно крикнули из толпы. — Он, что ли? Мы брали!
— Тихо, — сказал командир. — Только тихо, ребятки.
— Помочь, что ли? — предложил Железняков. — Организуем митинг, я расскажу о текущем моменте.
— Если хочешь помочь, уезжай немедленно.
— Ну, Старшов… — Железняков сверкнул улыбкой, с некоторым удивлением покачав головой. — Уважаю.
Крепко пожал руку и вышел. А Старшов тут же повернулся к Затырину:
— Прошу построить людей.
— Дождик во дворе. Питерский, со снегом.
— Дождь службе не помеха.
Командир недовольно пожал плечами, но пошел строить своих подчиненных. Строились они долго, с криками и спорами, но, когда Леонид появился на крыльце, гомон смолк. Все смотрели на него, но смотрели недобро, а он разглядывал строй — и настроение его падало с каждой секундой. Шеренги стояли не только не по ранжиру, но изломанно, криво, кое-как. Винтовки держали кому как удобнее: кто на плече, кто за спиной, по-казачьи, а кто вообще опирался на них, будто в ногах уже не было сил. «Хлебну я с ними…» — невесело подумал он, но тут же отогнал эту мысль и коротко доложил, кто он и где воевал.
— Разрешаю задавать вопросы.
— Ух ты, какой! Разрешает он нам. Происхождение?
— Из дворян, — он опять вспомнил о бритве, очень огорчился и отвечал почти машинально.
— Белая кость, значит? А жена?
— И жена. Дочь генерала, инвалида Японской войны.
— Как относишься к новой власти?
— Если новая власть поможет нам с вами остановить разруху и вернуть России ее былую мощь, готов служить с честью.
Впервые зашумели одобрительно, кое-где Старшов подметил улыбки. Видимо, отряду нравилась его откровенность.