История рода Олексиных (сборник)
— Держи вора! — завопили с лесов.
— Держи вора! — тотчас же откликнулся городовой.
Подхватив шашку, он засвистел и кинулся куда-то в толпу. Сверху, с лесов, заулюлюкали, засвистели, захохотали. Прохожие как ни в чем не бывало тут же двинулись по своим делам, и молодые люди остались вдвоем. Но только на мгновение, потому что к ним наконец-то пробралась Феничка.
— Детина какой-то растопырился, ни тебе ходу, ни проходу, — недовольно сообщила она.
— У вас и вправду что-то украли? — строго спросила Наденька нескладного гимназиста.
— Украсть не успели, но в карман залезли. Я хотел было схватить вора за руку, только он вырвался.
— А зачем вы нас преследовали?
— Я… — Юноша очень смутился, опустил голову, и уши его начали краснеть. — Извините.
— А кто ты есть? — сердито спросила Феничка. — Почему ты из Костромы?
— Я не из Костромы.
— А барышня сказала, что из Костромы!
— Это ошибка. — Гимназист в явно тесном мундирчике снял фуражку, застенчиво поклонился. — Еще раз прошу меня извинить за назойливость, с которой я…
Он окончательно смутился и угнетенно замолчал, не решаясь поднять голову. Надя улыбнулась.
— Почему же вы вдруг замолчали?
— Позвольте представиться, — вдруг сказал молодой человек, с отчаянной решимостью подняв голову. — Нижегородский дворянин Иван Каляев.
3И дальше они пошли втроем.
— Я только что досрочно закончил в гимназии, — рассказывал Ваня, все еще немного смущаясь. — Потому досрочно, что очень уж хотел увидеть коронацию.
— Сбежали из дома?
— Нет, что вы, Надежда Ивановна. Я к тете приехал, у меня тетя в Москве живет. На Неглинке. А осенью поеду поступать в Петербургский университет.
— А почему же не в Московский?
— Н-не знаю. Может быть, и в Московский. — Ваня помолчал, добавил решительно: — Я Москвы совершенно не знаю. А в Петербурге бывал два раза.
— Тетю, значит, до сей поры не навещал? — подозрительно отметила Феничка.
— Нет, что вы, — смутился недавний гимназист. — Как можно, остановился у нее…
— Мы вам покажем Москву, — улыбнулась Надя. — И начнем с Кремля.
На Красной площади и в Кремле шли особенно напряженные работы, поскольку именно здесь и должно было происходить таинство Священного Коронования. Строили помосты и переходы, готовили иллюминацию, громоздили деревянный слив в Москву-реку с Тайницкой башни. В некоторые места вообще не пропускали, но главное показать Ване Каляеву все же удалось. А когда вышли к Манежу через Троицкие ворота, Наденька решительно объявила:
— Сегодня вы обедаете у нас, Ваня.
— Что вы! — растерялся юноша. — Мы так мало знакомы и… и мундир у меня…
— У нас принимают не по мундиру, — улыбнулась Надя. — Феничка, возьми лихача.
Лихач и особняк, возле которого Наденька велела остановиться, настолько потрясли Ваню, что он окончательно сник. А тут еще — швейцар, дворецкий, прислуга в ливреях…
— Я представлю гостя сама, Евстафий Селиверстович.
Зализо невозмутимо принял потрепанную фуражку, предупредительно открыл двери.
— Мой друг, нижегородский дворянин Иван Каляев, — с некоторым вызовом объявила Надежда.
— Рад познакомиться, — серьезно сказал Роман Трифонович, крепко, как всегда, пожимая руку молодому человеку. — Иван… простите, не знаю отчества.
— Ваня.
— Здравствуйте, Ваня, — чересчур вежливо улыбнулась Варвара. — Извините, отдам кое-какие распоряжения.
И вышла, полоснув взглядом по лицу сестры, сияющему непонятным озорным торжеством.
— Садитесь, Ваня, садитесь, — с искренним радушием говорил Хомяков. — Вина, сигару?
— Нет… То есть… нет.
— Позвольте оставить вас одних, — сказала Наденька. — Встретимся за обедом.
— Да вы не смущайтесь, Ваня, — добродушно улыбнулся Роман Трифонович, когда Надя ушла. — Здесь не кусаются, а лишних за столом не будет, так что располагайтесь как дома. Признаться, люблю ваш Нижний, ежегодно бываю на ярмарке…
Пока в гостиной происходил мужской разговор, на втором этаже особняка состоялся разговор женский.
— Мне надоело это беспрерывное и, извини, бестактное фраппирование, Надежда. Ты бесконечно избалована и непозволительно эгоистична.
— Бог мой, сколько ненужных эпитетов!
— Полагаешь, что тебе все дозволено? Так знай, что тебе не дозволено бросать тень на мой дом!
— Тощая тень бездомного гимназиста никак не отразится на твоем величии, сестра.
— На моем — да! А на деловой репутации Романа?
— При чем здесь деловая репутация? Господин Каляев — не делец, не светский прощелыга, а просто большой ребенок.
— Мы живем под увеличительным стеклом, потому что вся Москва люто завидует нам и ненавидит нас за собственную зависть! Это, надеюсь, тебе понятно?.. — Варвара помолчала, давая сестре возможность усвоить сказанное. — Марш переодеваться к обеду!
Роман Трифонович сумел несколько расковать гостя от тяжких вериг первого смущения, а за столом Ваня освоился окончательно. Он был скромен, умен и достаточно воспитан, для того чтобы справиться с природной застенчивостью, и обед прошел почти непринужденно. Настолько, что даже Варвара в конце концов начала улыбаться без всякой натянутости.
— Я оказалась права? — спросила Наденька, когда дамы удалились на свою половину.
— Он непосредственен и очень мил. И все же помни, что я тебе сказала.
Следующий день начался дождем. Не звонким весенним, а тусклым, унылым и безнадежным. Все небо затянули тучи, тяжелые и однообразные, как солдатские шинели. Порывы резкого холодного ветра гоняли по улицам стружки, обрывки рогож, ветошь и паклю. Но Москва уже ни на что не обращала внимания, продолжая пилить, рубить, стучать, красить и грохотать.
— Не придет он, барышня, — сказала Феничка, вручая Наде раскрытый зонтик.
Но Ваня пришел и терпеливо ждал именно там, где вчера условились: под аркой городской Думы.
— Не промокли?
— Нет. Я бегом, Надежда Ивановна.
И улыбнулся с такой счастливой готовностью, что Наденька впервые ощутила в душе доселе незнакомое ей странное, какое-то очень взрослое чувство. И сказала:
— Подождем, пока Феничка сбегает в лавку.
— Зачем? — удивилась Феничка.
— Мужской, — кратко пояснила Наденька.
— Ага!..
Феничка убежала, и молодые люди остались одни. И молчали, но — по-разному. Ваня маялся в поисках начала беседы, а Наденька спокойно улыбалась доброй взрослой улыбкой.
— Я… То есть вы себя чувствуете?
— Чувствую, — несколько удивленно подтвердила Надя. — А вы себя?
— Я забыл спросить как?
— Замечательно. А вы, Ваня?
— И я замечательно.
Феничка принесла большой мужской зонтик.
— Держите крышу, господин Ваня.
— Что вы! Что вы! — Иван замахал руками и даже попятился. — Это совершенно невозможно.
— А болеть возможно? — спросила Наденька. — Простудитесь, и тетя не пустит вас на коронацию.
— Но я не могу…
— …гулять под дождем, — закончила Надя. — Но посмотреть, как Москва готовится к великому торжеству, просто необходимо. Берите зонтик, берите, берите. И за мной, поскольку я ваш чичероне на все дни вашего пребывания в Москве.
Сначала они осмотрели четыре обелиска перед городской Думой. Огромные сооружения с декоративными позолоченными щитами и гербами на вершинах. Затем декорационную арку у Большого театра, убранную шкаликами для свечной иллюминации, и обелиск с Императорской колонной на углу Охотного ряда и Тверской.
— Ну и каково впечатление, Ваня?
— Да… — Юноша помолчал, потом добавил со смущенной решимостью: — Много.
— Чего много?
— Не знаю. Теса много, краски. Много формы, она само содержание задавила. Может быть, в этом и заключается русский стиль, Надежда Ивановна?
— Ого! — Наденька с удивлением посмотрела на него. — Да вы, оказывается, совсем не так просты, каким изо всех сил стремитесь выглядеть.
— Я не стремлюсь, — сказал Каляев. — Я…
И замолчал, начав неудержимо краснеть.