История рода Олексиных (сборник)
Смяв конем аскеров, прорвался, поднял лошадь и послал ее через глинистый откос редута. Лошадь прыгнула на защитников, Скобелев с трудом удержал ее на ногах, рубя саблей растерявшихся турок. Он не оглядывался, он знал, что его солдаты пройдут за ним сквозь любые заслоны. И когда начала валиться проткнутая штыками лошадь, а его самого стали быстро и весьма бесцеремонно стаскивать с седла, он ни секунды не сомневался, что стаскивают его свои. Только тогда он опомнился и уже стал различать лица: до этого в глазах стояло что-то однообразно враждебное, сине-красное.
В самом редуте боя уже не было; он шел в траншее, на подступах ко второму редуту и в садах Плевны. Скобелев хотел задержаться, чтобы оценить, как складывается обстановка, но Млынов привел коня, и офицеры, чуть ли не силой выпроводили генерала в тыл. За командира остался Куропаткин.
В то время, когда скобелевцы отбивали беспрестанные контратаки турок, а Осман-паша приказал выводить обозы и готовить прорыв на Софийское шоссе, Александр II сокрушенно вздохнул:
— Неудача.
— Скобелев удерживает Зеленые горы, ваше величество, — рискнул возразить Милютин.
— Надолго ли? — отрывисто спросил Николай Николаевич старший. — Если его сомнут, турки ринутся к Свиштову. Нужно озаботиться безопасностью государя: сражение проиграно. Пусть Скобелев пока сковывает противника, резервов ему более не давать. Все резервы — на защиту путей отступления.
— Опять неудача! — еще раз вздохнул император. — А так счастливо начинался день!
Через несколько минут после этого горестного вздоха скобелевцы под командованием подполковника Суздальского полка Мосцевого ворвались в редут Иса-Ага — последнее турецкое укрепление перед Плевной. Брешь была пробита во второй раз: оставалось, подтянув свежие силы, лишь вкатиться в город, защищать который противник не имел ни веры, ни возможности. Но командиры этих свежих сил уже получили иные приказы: прикрывать бегство державного именинника и его гостей.
Первые обозы уже тронулись из Плевны, когда Осман-паша прислушался:
— Если я слышу, как скрипят колеса, значит, русские прекратили штурм?
— Русские атакуют только со стороны Зеленых гор.
— Слава аллаху, они не поверили в мое поражение. Остановите обозы.
Скобелев был у Зотова. Вопреки обыкновению он не шумел, не требовал, не доказывал — даже не объяснял, что его солдаты, вторые сутки бессменно ведущие бой, по собственной инициативе просочились сквозь турецкие цепи, завязав перестрелку в городе. Что, обреченные на смерть и понимающие это, они отвлекают противника, чтобы успеть подтянуть резервы. Он только просил:
— Ваше высокопревосходительство, хотя бы полк. Свежий полк.
— У меня нет более полков, Михаил Дмитриевич, голубчик, поверьте мне, наконец. Все резервы — в руках его высочества главнокомандующего: он держит дорогу к переправам.
— Стратеги…
— Я попрошу генерала Крылова с зарею атаковать турок, — помолчав, сказал Зотов. — Это поможет вам вывести из боя войска.
— Какие войска? — с горечью спросил Скобелев. — Мертвые не выходят из боя, генерал. Они в нем навсегда. Навеки.
— Это единственное, что я могу сделать для вас, Михаил Дмитриевич.
Скобелев молча поклонился и вышел. Не свойственная его натуре апатия вдруг охватила его, парализовав и силы, и волю. Уже в сумерки прибыв па позиции, он выехал на скат перед ручьем. За противоположным подъемом, заваленным телами убитых, виднелись редуты. Они молчали, а редкая перестрелка шла за ними, на окраине города. Там аскеры добивали его солдат, и он ничего уже не мог сделать, чтобы спасти их.
— Раненых подобрали?
— Всех, Михаил Дмитриевич, — ответил из-за плеча Млынов.
— Как там Куропаткин?
— Оглушен и обгорел. Кости целы. Правее вас — в темном на лошади. Видите?
На левом фланге турецких войск смутно виднелась черная фигура. Всадник стоял впереди стрелковой линии одиноко, положив руки на луку седла.
— Не ты разгромил меня, Осман-паша, — тихо сказал Скобелев. — Свои турки постарались. Природные.
Осман-паша упредил обещанный удар Крылова: его аскеры начали бешеный штурм Скобелевских редутов еще затемно. Он двинул не только резервы, но и таборы с тех направлений, на которых русские прекратили наступать: практически против Скобелева были брошены все боеспособные части.
— Олексин, доберись до редутов. Прикажи отступать, как только Крылов начнет атаку.
Лощина Зеленогорского ручья простреливалась турками, сумевшими все же потеснить левый фланг Скобелева. Федор перебегал, прыгая через трупы. Свалился в редут, когда там только-только отбили очередную атаку.
— Шестая, — пояснил пожилой фельдфебель. — Из докторов, что ли, будете?
— Нет, я с поручением. Где командир?
— Ваше благородие, тут с поручением! — крикнул фельдфебель.
Подошел капитан в заляпанном кровью и грязью мундире. Осунувшееся лицо было в глине, и Олексину показались знакомыми лишь проваленные, безмерно усталые глаза.
— Вы, Олексин? Вот где пришлось свидеться.
— Гордеев?
— Что принесли — помощь или обещания?
— Помощи не будет. Генерал приказал отступать, как только Крылов начнет атаку.
— Отступать, — Гордеев спиной сполз по глинистой стене бруствера в красную от крови лужу. — Мои солдаты были в Плевне: двое сумели вернуться. Нет, он — действительно Бова-королевич, так и скажите ему, Олексин.
— Сами скажете, капитан.
Гордеев отрицательно покачал головой. Потом усмехнулся.
— Что такое честь, Олексин, думали когда-либо? Впрочем, вам ни к чему: вы впитали ее с колыбельки. А мне пришлось думать. Для вас честь — гордость рода, а для меня — гордость Родины.
— Мой род неотделим от Родины, Гордеев.
— Я не о том. Если бы мы воевали за очередной кусок, я бы не вернулся в армию. Но мы воюем за свободу, Олексин. Пока — за чужую, и то слава богу. Честь Родины — нести свободу народам, а не завоевывать их, вот я о чем. Извините, мысли путаются: двое суток не спал. Умереть, не выспавшись, — это уже смешно, не правда ли?
— Странно вы шутите.
— Странно, Олексин? Страна у нас странная, вот и шутим мы странно. У нас — восторженная история. Не по сути, а по способу изложения. И во всех нас таится этот подспудный восторг, а кто не скрывает его, тот — вождь, трибун, идол, за которым мы идем очертя голову. Помирать — так с музыкой: вот наш девиз. И он это очень хорошо понимает.
— Вы о Скобелеве говорите?
— Я о восторге говорю. Сегодня его Скобелевым зовут, завтра другой придет — суть не в этом, Олексин. Суть в том, что коли есть идея в войне, то восторг наш природный сразу на фундамент опирается. И тогда нам никто не страшен, никто и ничто. Кажется, бой завязался, слышите? Уши мне заложило… — Гордеев встал. — Все правильно: атака. Забирайте солдат, Олексин, знамена и — прощайте.
— А вы?
— Генералу скажете, что Гордеев умер там, докуда дошел. Слушай приказ! — крикнул капитан. — Всем покинуть редут и спасти боевые знамена. Живо, ребята, живо, пока турки не опомнились!
Уже в логу, пропуская мимо солдат, тащивших раненых и два батальонных знамени, Федор оглянулся. И вздрогнул: на бруствере редута открыто стоял капитан Гордеев, скрестив на груди руки, — с правой на темляке свисала сабля. Он смотрел вперед, на Плевну: оттуда со штыками наперевес бежали турки…
— Скорее, ваше благородие, отрежут! — крикнул Олексину ожидавший его фельдфебель.
Когда Олексин перебрался через ручей и вышел из зоны обстрела, он еще раз оглянулся. Сквозь моросящий дождь с трудом проглядывались глиняные откосы редута. На брустверах его виднелись лишь синие куртки аскеров…
Третий штурм Плевны стоил России тринадцать, а Румынии — три тысячи жизней. Русская армия прекратила бессмысленные попытки сокрушить Османа-пашу и стала переходить к правильной осаде. Руководить блокадой было предписано герою Севастопольской обороны генералу Тотлебену. В кровавой истории Плевны наступал новый этап.
Немногим позднее государственный секретарь Половцев записал в своем дневнике: