История рода Олексиных (сборник)

Первое задание оказалось настолько простым, что Федор приуныл. По прибытии в расположение отряда Млынов приказал найти батарею штабс-капитана Василькова и добиться, чтобы ее передали в распоряжение Скобелева.
— Разыщите генерала Пахитонова. Это — его артиллеристы.
Федор выехал с неудовольствием, поскольку ничего героического в поручении не содержалось. Досада, которую он незаметно для себя уже лелеял в душе, усугублялась тем, что его останавливали разъездные казаки, встречные офицеры, дежурные команды и просто часовые: господин в штатском всем казался подозрительным. Приходилось предъявлять бумагу, в которой удостоверялось, что предъявитель сего «охотник из дворян Смоленской губернии Федор Олексин» действительно является ординарцем для особых поручений самого генерала Скобелева.
— Кто вы и что вам угодно? — холодно осведомился и дежурный офицер генерала Пахитонова.
— Я — личный порученец генерала Скобелева, а угодно мне видеть вашего начальника, — сухо сказал Федор, уже привычно протягивая бумагу.
— Генерал Пахитонов занят.
— Это не имеет значения. Вы что, поручик, генерала Скобелева не знаете?
— Наслышаны, — вздохнул офицер, все еще колеблясь, как ему поступить: пропустить личного порученца или сначала доложить о нем. — Видите ли, там — совещание.
«Напор и быстрота», — сказал про себя Федор. Взяв бумагу у дежурного, он решительно отодвинул его и распахнул дверь в комнату, где толпились офицеры и плавали сизые облака дыма.
— Что ты мне девятифунтовые считаешь? — сердито спрашивал генерал. — Для бумаг они, возможно, годятся, а в дело? Опять обозы с места на место таскать будем? — тут он увидел вошедшего и замолчал, хмуро глядя на него.
Федор по возможности кратко изложил просьбу Скобелева: выделить батарею Василькова.
— Ловок Михаил Дмитриевич, ничего не скажешь, — с неудовольствием сказал немолодой полковник. — Вынь да положь ему лучшего бомбардира.
— Просит, — значит, нужен, — вздохнул Пахитонов. — Скажите дежурному, пусть заготовит приказ об откомандировании.
Сказав это, генерал вновь накинулся на офицера из артснабжения которому удобнее было доставлять на позиции именно девятифунтовые заряды, а не какие-либо иные. Поручение было формально выполнено: дежурный заготовит приказ, Пахитонов подпишет и… И Федор не уходил. За такое исполнение Скобелев не стал бы ругать, но не стал бы и хвалить, а Олексину нужно было, просто необходимо было сделать так, чтобы первое — пусть мелкое, незначительное! — приказание было исполнено не формально, а… Он еще не знал, как оно должно быть исполнено, но вдруг ощутил, что отсутствие на нем формы способно давать кое-какие права.
— Извините, ваше превосходительство, мне этого недостаточно, — волнуясь, а потому и с особым нажимом сказал он. — Ваш дежурный — рохля, он три дня батарею искать будет.
— Не беспокойтесь, найдет.
— Все же разрешите побеспокоиться, ваше превосходительство. Михаил Дмитриевич стоит перед Ловчей, и ему дорог каждый час. Поэтому не сочтите за труд написать приказ батарее Василькова лично.
Федору очень трудно было произнести это: он буквально преодолевал себя на каждом слове, потому что привычная, столь знакомая ему апатия жила в нем, готовая каждое мгновение выползти на свет. Он до боли ощущал ее, эту проклятую апатию, это равнодушие ко всему и вся, он сейчас физически боролся с нею, со страхом ощущая, что суровое генеральское «нет» навеки похоронит в нем желание когда-либо проявлять самостоятельность. Поэтому каждое его слово звучало с таким напряжением, что Пахитонов впервые с интересом посмотрел на скобелевского порученца.
— Вот, — неожиданно сказал он своему нерадивому офицеру. — Учитесь у скобелевцев добывать то, что вам приказано. Молодец! — генерал улыбнулся Федору. — Так и передайте Михаилу Дмитриевичу, что Пахитонов вас молодцом назвал. — Он написал распоряжение и вздохнул: — У них — стальные орудия Круппа, а у нас — Васильковы. Так-то. Держите. И поспешайте.
— Благодарю, ваше превосходительство! — с огромным облегчением сказал Федор.
 
К пяти утра следующего дня Олексин привел батарею. Попросив обождать, без стука вошел к Млынову.
— Господин капитан, батарея штабс-капитана Василькова стоит у крыльца! — с порога выпалил он.
— Что? — адъютант сидел на походной кровати, спустив голенастые ноги в сиреневых кальсонах. — Где, говорите, Васильков?
— У крыльца! — Федор, не выдержав, заулыбался. — Надо бы разместить да накормить: всю ночь шли.
— Молодец, — хмурое лицо Млынова посветлело; незаметно для себя он перешел на дружеское «ты».
— Генерал Пахитонов тоже назвал меня молодцом, о чем и приказал лично доложить Михаилу Дмитриевичу.
— С этим еще успеешь, — усмехнулся Млынов. — Иди спать, я о батарее позабочусь.
— Поесть бы, — вздохнул Федор. — Сутки крошечки не видел. Рюмку бы водки да щей котелок.
— Ступай к конвойным: и щей нальют, и водки поднесут.
Конвойные казаки Скобелева относились к Федору с неприкрытой насмешкой, и Млынов отсылал туда Олексина не случайно. Он чувствовал его взлет и хотел закрепить его. Федор понял это, и на той волне, которая сейчас несла его, готов был идти куда угодно.
— К казакам так к казакам.
— Погоди, — улыбнулся Млынов. — Не вздумай сказать: «Здравствуйте, господа». Скажешь: «Здорово, станишники, как ночевали?» Поешь — ложись спать. До двенадцати.
Федор отправился к конвойцам, а Млынов, глянув на часы — было уже начало шестого, — пошел будить генерала.
— Олексин батарею Василькова привел, — сказал он.
— Нашел? — не понял Скобелев.
— Привел, Михаил Дмитриевич, привел. Молодец, а?
Скобелев одобрительно хмыкнул, но хвалить не стал:
— Погодим до боя, Млынов. Ступай, артиллеристов размести да накорми. А Василькова — ко мне завтракать.
Дождался, пока адъютант вышел, легко вскочил с койки, улыбаясь в растрепанную со сна бороду. День начинался радостно.
4
20 августа начались перемещения частей, в тактическом смысле которых Федор не разбирался. Он получал задания, доставлял письменные приказы, провожал командиров до указанных пунктов, возвращался с докладом и почти тотчас же скакал с новыми поручениями. Это было похоже на хорошо продуманный дебют шахматной партии: Скобелев расставлял свои фигуры, еще не входя в соприкосновение с противником, но уже упреждая его возможные ходы. Вскоре скобелевцы охватили Ловчу со всех сторон, учитывая не только направления собственных атак, но и отрезая вероятные пути отхода аскеров командующего Ловчинским гарнизоном Рифата-паши. Еще не прозвучало ни одного выстрела, а войска, официально именовавшиеся Ловче-Плевненской группой, уже заняли все удобные для штурма позиции. Ловча оказалась зажатой в клещи: оставалось лишь сжать их, чтобы раздавить скорлупу турецкой обороны.
Последнюю фразу Федор услышал из уст Тутолмина, когда доставил ему приказ и лично сопроводил на позиции. Он старался исполнять поручения не формально, и, хотя Скобелев еще ни разу не похвалил его, отношения штабных работников, офицеров отряда и даже конвойных казаков изменилось резко. Олексин стал своим, «скобелевцем»; он ощущал это и — гордился.
— Завтра надавим — и хрустнет орешек, — сказал Тутолмин. — Отужинаете со мной, Олексин?
— Благодарю, господин полковник, увы. Тотчас же назад.
— Не дай бог скобелевским порученцем быть. Какую ночь в седле?
— Не считал, полковник! — крикнул Федор, вскакивая на лошадь.
Он вернулся уже к вечеру, отдал лошадь конвойцам и заглянул в штабную палатку. Палатка разделялась пологом на две неравных половины: в первой — узкой стоял стол дежурного и походная койка для отдыха ординарцев.
— Тутолмин на позициях, — тихо доложил Федор: за пологом слышались голоса. — Где Млынов?
— Вами интересовался. Обождите тут.
Дежурный беззвучно скользнул на вторую половину, а Федор сразу завалился на койку. Хотелось есть, но еще больше — лежать: тело ломило от ежедневных скачек. Но не успел он прикрыть глаза, как из-за полога выглянул Млынов и жестом поманил его. Федор осторожно прошел за полотнище и остановился у входа. Брезентовые занавески окон были подняты, но уже темнело, и на большом дощатом столе, устланном картами, горели две лампы. Возле стола в походном кресле сидел Имеретинский, а вокруг толпились генералы и штабные офицеры.