Развод. Игра на выживание (СИ)
– В центре? – переспрашивает озадаченно Никифорова. – Я сама её сегодня не видела, но Яна Альбертовна была с утра, потом уехала домой. Плохо себя чувствует.
– Что-то серьёзное? – хмурюсь.
Вчера всё было отлично. Позавчера она немного перебрала винного варева, которое наколдовала Стоянова. На весь дом несло гвоздикой так, что мне самому сделалось дурно.
– Я не знаю, Богдан. Думаю, просто не здоровилось. Бывает.
– Ладно. Прошу прощения за беспокойство.
– Всё в порядке. Звоните, если нужно, – участливо произносит Каролина.
После обмена любезностями снова долго смотрю на взлётную полосу. Может, у Яны что-то с телефоном? Забыла? Разбила? Утопила?
Всякое бывает.
Перелёт проходит гораздо хреновее, чем я рассчитывал.
Тело штормит люто и, по всей видимости, поднимается температура. Сосед справа все два с половиной часа над землёй весело храпит и норовит по-братски устроиться на моём плече, чем непомерно раздражает. Выдыхаю, только когда приземляемся и разлепляемся с ним, как сиамские близнецы.
Из аэропорта сразу еду домой. Постукиваю по рулю костяшками пальцев и раздражаюсь каждому запрещающему знаку светофора.
Посматриваю в зеркало, щёки горят, в глазах пелена. По-хорошему лечь бы и поспать. Надеюсь, получится.
Кинув машину у ворот, оставляю сумку на заднем сидении и, забросив руки в карманы, направляюсь к дому.
Переступив через порог, зову:
– Ян.
Тишина.
Скидываю обувь и куртку.
– Яна, – мой голос распространяется практически эхом.
Покачав головой, прохожу в гостиную и замираю на пороге.
Янка сидит на полу, обнявшись с собственными коленями. Светлые кудри раскиданы по оголённым плечам, бретелька от топа болтается в районе предплечья. Веду взгляд дальше и зависаю на красивых, тонких лодыжках.
Затем меняю выражение лица от удивления, когда рассматриваю кучу прозрачных осколков рядом с хрупкой фигурой жены.
– Ты чего? – спрашиваю обеспокоенно.
Жена приподнимает лицо. Стирает прозрачную влагу с надутых щёк и жалобно выговаривает:
– Я тебя ненавижу, Соболев!
Глава 47. Богдан
Невозмутимо прохожу дальше и усаживаюсь слева от неё, сгребая хрупкое тело к себе поближе.
Она пахнет необычно. По-новому!
Янка размещает подбородок на моём плече и тихонько всхлипывает. Её дрожь передаётся мне, словно наши организмы, встретившись после разлуки, синхронизировались.
– Иногда так тебя ненавижу, – повторяет, вручая мне… тест на беременность.
Охреневаю от приливающего в кровь тестостерона и аккуратно извлекаю белую полоску из тонких пальцев. Жадно рассматриваю.
Это сложно, потому что башка гудит после перелёта.
Но…
…
Хмурюсь, ничего не понимая.
– Отрицательный, – замечаю очевидную вещь, которую она наверняка и так знает.
– Я в курсе, – жалобно произносит мне в подмышку.
– Хмм…
Моя жена – это самый непредсказуемый человек в этом тысячелетии. Чудо, не иначе, – думаю я. Как можно ровнее замечаю: – И чего ты ревёшь? Ты же не хотела ещё детей?
– Не хотела…
– Учиться собралась, администрацию поиметь…
– Угу.
Хнычет.
– Так… всё хорошо, родная? – снова уставляюсь на одну яркую красную полоску.
Пиздец.
Стараюсь унять внутреннюю волну разочарования, которая так или иначе, всё равно обрушивается вместе с тяжёлым покрывалом из усталости.
Яна отрицательно мотает головой.
Упрямица моя.
– Ну, что не так? – переспрашиваю.
– Всё не так…
Неожиданная догадка озаряет затуманенный мозг, и я собираюсь засмеяться, но потом сжимаю губы.
– Будешь работать…
– Ага.
– Учиться…
– А как же?
– Никаких больше детей, – вздыхаю с улыбкой и получаю отчётливый шлепок по животу.
– Ненавижу, – шепчет, тоже теперь смеясь.
– Главное, что при этом любишь.
– Конечно, люблю, Соболев.
– Это взаимно.
Приподнимаю двумя пальцами узкий подбородок и целую мягкие губы, сразу толкаясь внутрь языком.
Мычу, когда она отклоняется.
– Я вчера весь вечер думала, что беременна. И сегодня… полдня.
– Понравилось? Быть снова беременной от меня? – спрашиваю, целуя бьющуюся венку на шее.
– Сначала жутко разозлилась. Потом расстроилась, честно, – заглядывает мне в глаза. – А ночью… гладила живот и представляла его… или её.
– И как?
– Это ведь… тоже наш. Как Маша и Ваня! Родной, крохотный, беззащитный малыш. И я его там, в темноте ночи уже полюбила. Всей душой. Приняла и полюбила, – ревёт. – Понимаешь, Дань?
– Конечно.
– А я не беременна, – разочарованно стонет
Вздыхаю и успокаиваю как могу. Поцелуями и ласковым шёпотом.
Пожалуй, вот такие минуты, как сейчас – это то самое время. Те самые мгновения, за которые можно многое отдать и всё-всё вытерпеть.
Кульминация нашей близости. Прорастания друг в друга.
Яна Соболева, в девичестве Шацкая, маленький стойкий оловянный солдатик плачет, потому что на свете есть то, с чем она не может справиться и заставить плясать под свою дудку.
Что же это?!
Природа, мать её.
– Хочешь забеременеть? – спрашиваю, пытаясь реально оценить свои силы в данный момент.
– Нет, – испуганно вглядывается в моё лицо и вспыхивает, словно сказала неуместность. – Я хотела только этого ребёнка, другого не хочу.
– Ладно, – снова целую розовые губы.
– Ты чего такой горячий? – обеспокоенно начинает покрывать поцелуями моё лицо и оглаживать ладонями скулы.
– А чёрт его знает, – пожимаю плечами равнодушно.
Потом Яна смотрит на меня подозрительно, и выгибает брови:
– А ты где был-то, муж?
– Я…
– Только не заявляй, что в гостинице и на переговорах…
– Блин…
– Только попробуй соврать, Соболев. Я вчера с отцом поругалась, собрала детей и уехала так стремительно, что даже сумку забыла. Слава богу, ключи от дома запасные в машине были.
– Поругалась?!
Яна мой вопрос игнорирует и продолжает:
– Я на взводе. Ещё с беременностью этой. Просто убью тебя, а потом буду жалеть.
– За что убьёшь-то?! Огласи приговор.
– Потому что обманываешь, – выговаривает с обидой. – Ты ведь не у женщины какой-нибудь был?
– П-ф-ф…
Смеюсь, потирая висок свободной рукой. Сознание уплывает с каждой секундой.
– Какие женщины, Ян? Ты серьёзно?
– Шучу, выдыхай, Соболев. Знаю я, что не изменяешь, но ты мне всё-всё расскажешь!
– Ладно, всё-всё расскажу, – передразниваю. – Можно только переоденусь и приму горизонтальное положение?
– Конечно, – кивает она и мгновенно подскакивает. – Я случайно бокал разбила. Надо будет перед тем, как дети вернутся убрать.
– Уберёмся, – говорю, тоже поднимаясь.
Голова кружится, поэтому единственное на что способен, пересаживаюсь с пола на диван и стягиваю футболку.
– Я, пожалуй, здесь полежу.
– Тебе настолько плохо? – сужает глаза.
– Да нет, на диване удобнее.
– Соболев…
– Не мельтеши, Ян.
– Ну-ну. Пойду за жаропонижающим. – провожаю взглядом её длинные ноги и счастливо отрубаюсь.
Когда снова открываю глаза, за окнами темно, а Яна сидит в кресле напротив. Занимается, ученица моя.
В шёлковой ночной сорочке и в очках.
Смешная.
Себя же в школе мне напоминает.
Всегда была неприступная, красивая. Глаза умные, вкрадчивые. Сначала «нет» говорила, но смотрела так… многообещающе.
– Ты проснулся? – отклоняет взгляд от тетради Яна. – Как себя чувствуешь?
Пытаюсь уловить какие-либо изменения в своём теле. Жара не ощущаю, ощутимого гула в ушах, которым мучился весь перелёт, тоже.
– Отлично.
– Я разобрала твои вещи, – проговаривает, не спуская глаз с моего лица. – Они пахнут больницей.
– Возможно.
– Ты ведь не заболел как-то серьёзно? – во взгляде проплывает беспокойство.
– Не дождёшься.
– Богдан, – предостерегающе произносит.
– Ну, что ты? – поднимаюсь с дивана и озираюсь.