Развод. Игра на выживание (СИ)

Душа требует близости.
Ни секса, не сейчас. А именно внутреннего единения, чтобы снова почувствовать. Что не одна я. Что «мы» всё ещё есть.
– Я тебя люблю, Дань. Давай попробуем. Но я учиться хочу, работать. Как раньше не будет.
– Понял.
– И что думаешь?
– Делай что хочешь. Я не против.
Удовлетворённо вздыхаю. Богдан нежно целует мою раскрытую ладонь, а я перемещаю её на холодную от ветра небритую щёку и согреваю поглаживаниями.
Засыпая говорю, что чувствую. Не из соображений долга, просто знаю, как для него это важно.
– Я бы не ушла от родителей, будь это кто-то другой.
Его дыхание стопорится. Рука на моём плече становится каменной.
– Не надо, Ян. Всё нормально.
– Нет, я серьёзно. Когда не видишь любви вокруг, сложно её сразу почувствовать.
– Сейчас чувствуешь?
– Конечно. Всегда.
Глава 40. Яна.
Всю ночь я отчаянно жмусь к его телу. Сильному, тёплому, родному.
Периодически просыпаюсь, чтобы уткнуться в мягкую кожу и в очередной раз выдохнуть.
Да, я приняла решение на эмоциях. Будучи в раздрае и ужасе оттого, что всё может закончиться.
Но клянусь, ни секунды не раскаиваюсь в этом.
Под утро сон становится крепким. Совершенно не замечаю, как просыпается Богдан, а когда открываю глаза, первым делом хватаю телефон с тумбочки. На часах уже десять.
Десять!
У меня трое детей в доме. Больных и голодных.
Накинув халат, отправляюсь сначала по комнатам, которые оказываются пустыми, а затем спускаюсь на первый этаж.
– Мама, – кричит Ваня, размахивая ложкой. – У нас папа ночевал. Он нам кашу сварил.
– Да? – удивлённо смотрю на Богдана и еле сдерживаю смех. – Боже, где ты это нашёл?
– В кабинете, – ухмыляется, привлекая меня к себе.
Немного отклоняюсь, чтобы разглядеть старомодное темно-синее трико с белыми лампасами и тельняшку с голубыми полосками, а потом снова прижимаюсь к тёплому телу. Вздыхаю умиротворённо.
– Папа, а ты сегодня не уедешь? – настороженно спрашивает Маша.
– Нет, – отвечает Богдан уверенно.
– А завтра?
– И завтра не уеду.
Дочь переводит взгляд на меня.
– Вы что помирились?
– Помирились, – отвечаю с лёгкой улыбкой.
– И у папы не будет других детей?
– Каких детей?
В ужасе обвожу глазами лицо мужа.
– Витка Калинина сказала, если родители разводятся, у папы другие дети появляются, – сообщает Маша расстроенно.
– Всё нормально, Маш, – говорит Богдан, поглаживая меня по спине. – Если и будут ещё дети, то наши с мамой.
– Соболев, – прикрываю веки. – Хватит.
О чём он? Ещё дети? Я не хочу.
Я только-только жить начинаю.
– А можно я у вас останусь? – тихо произносит Дина. – Мне у бабы Юли скучно.
– Мам, – вскрикивает Маша. – Правда, можно Динка у нас поживёт?
– Давайте спросим у бабушки, когда она выпишется из больницы? – предлагает Богдан. – Пока ты всё равно у нас, Дин.
– Ладно, – говорит она, снова утыкаясь в тарелку.
День проходит как-то сумбурно.
Ваня продолжает температурить, а почти выздоровевшие девчонки носятся и визжат до одури. Всё верх дном. Дом словно наполняется жизнью с появлением Дани.
Он старается помогать. Отключает телефон и больше занимается детьми. Перед сном долго лежит с Ваней, а я набираю ванную с симпатичной пеной и отмокаю, прикрыв глаза.
За эйфорией, как обычно и бывает, накатывает волна из сомнений. Борюсь с ней отчаянно, пытаясь прийти в себя наконец-то.
Богдан сказал, мы справимся.
Разве я могу сомневаться?!
Чуть позже надеваю чёрную шелковую сорочку и усаживаюсь к туалетному столику, чтобы расчесать волосы. В ду́ше шумит вода.
От предвкушения пальчики на ногах поджимаются.
Вчера мы были чересчур ошарашены принятыми решениями. Да и устали оба, Богдан ведь тоже только после перелёта.
Сегодня же весь день обменивались многозначительными взглядами. Касались друг друга, обнимались, периодически целовались.
Смаковали приближение первой близости. Не такой, как в прошлые месяцы на грани отчаяния и боли. А другой…
Настоящей.
Замираю, когда в дверном проёме появляется Богдан. В том же трико, но уже без тельняшки. Прохожусь взглядом по мощной груди и наблюдаю, как он скидывает полотенце с шеи.
 
– Ваня уснул? – спрашиваю шёпотом.
– Да, – отвечает, перекидывая ногу и усаживаясь на пуфик сзади. Руками перехватывает талию, к себе прижимает.
Смотрим друг на друга в зеркало.
Смотрим, сдав все карты противнику, чтобы снова стать одной командой…
Ногтями царапаю мягкие волоски на его запястье, а Даня упирает подбородок в моё плечо.
– Красивая Янка, пиздец, – произносит хрипло. – Смотреть приятно, а трогать так вообще.
Чуть поворачиваю голову, чтобы отыскать его губы. Целуемся жадно, а потом снова диковато осматриваем друг друга.
– Как ты жил один? – спрашиваю, облизнув губы.
В голове каша, в поясницу упирается твёрдый пах, но мне максимально важно обсудить кое-какие вещи сейчас. Когда я чувствую наше единение.
– Обычно, – отзывается.
– Ты обещал не молчать, – напоминаю.
Он вздыхает тяжко и несколько раз моргает, опять ловит мой взгляд в зеркале и целует обнажённое плечо, потом отклоняется и выговаривает: – Нормально. В основном работал, периодически с Робом встречался.
– Как устраивал быт?
– Не готовил совсем, – усмехается. – Настроения не было. Убираться клининг вызывал раз в неделю. Стирал сам. Костюмы в химчистку.
– А секс?
– Что? – насмешливо поднимает брови. – Я тебя не изменял.
– Я знаю, – уверена, что это правда. – Как ты был без секса столько времени? – прищуриваюсь.
– Мы что? Вот до такой степени будем «не молчать»? – опускает голову и смеётся.
Я тоже улыбаюсь.
– Скучал, Ян, – говорит, усиливая напор ладоней так, что объятия становятся болезненными. – Каждый день скучал.
– Тебе… было больно?
– Ян… – трясёт головой и замолкает, пока я рассматриваю его макушку и то, как красиво смотрятся руки моего мужа на тонкой талии.
Где-то слышала, мужчина не может показать перед своей женщиной слабости, потому как уверен, что после этого она не будет воспринимать его как сильную половину.
Это, наверное, психология.
Мужчина должен быть опорой. А если опора некрепкая, то и семья такая же.
Я не хочу, чтобы Богдан выворачивал передо мной душу наизнанку или, не дай бог, пускал скупую слезу. Просто… хочу открытости.
– Конечно, я мучился. Что сказать? Я же люблю тебя, Машку с Ванькой, – произносит он с неохотой. – Оказаться вдруг без вас, – вздыхает, – в пустой квартире. Старался как-то… представлять, что у вас всё хорошо. Живы, здоровы и это главное. Пусть и без меня.
– Я тоже страдала, – перебиваю. – Сначала было желание отомстить, потом ударить побольнее, – снова сталкиваемся глазами в зеркале. – Только вчера… осознала, что не могу не попробовать.
– Я рад, – напряжённо кивает. – Рад, что ты дала мне шанс.
– Не тебе. – возражаю. – Нам. Я тоже была не права, Дань. Мне понадобилось время, чтобы это признать, но… – плечи трясутся. – Честно старалась начать жить без тебя. В один момент мне вдруг показалось, что у меня может быть совсем другая судьба. Прости.
Сжимаю запястья, когда он недовольно ворчит:
– Ладно, хватит разговоров. Что в них такого особенного, блядь?
– Соболев…
Вместо того чтобы расплакаться, хохочу.
Богдан ласково ведёт по плечу, скидывая тонкую бретельку. Коротко целует кожу и проделывает то же самое с другой стороны, оголяя грудь. Отклоняюсь назад и всхлипываю, когда он забирает в ладони её тяжесть. Мнёт и соединяет два полушария с острыми сосками, разглядывая в отражении весь процесс.
– Даня, – шепчу сдавленно и тянусь к губам. Нуждаюсь в них, требую.
Дрожу, как осиновый лист на ветру. Сердце заходится бешеным ритмом, как дура снова реветь начинаю.
– Ну что ты? – трётся щекой. – Хватит слёзы лить. Мы дома. Всё хорошо.