Гость из будущего. Том 1 (СИ)

— Манекен? А выглядит как живой, похож чем-то на артиста Филиппова, — пробормотал дедушка, подойдя поближе к актёру. — А чё это от него пахнет перегаром? — вдруг насторожился он.
— Потому что манекен заграничный со специальным ароматизатором, мать твою, — выругался я. — Проклятые буржуи уверяли, что будет пахнуть лавандой, а от него несёт как от какого-то алкаша. Давай, отец, поступим так: я сейчас напишу заявление на имя директора товарища Киселёва, что манекен прибыл из Лондона с неуставным запахом, а ты подпишешь и подтвердишь это дело.
Услышав, что надо что-то подписать охранник ещё сильнее перепугался, наверное, вспомнив сталинские исправительно-трудовые лагеря, вспотел, пробормотал что-то бессвязное себе под нос и заявил:
— Нет уж, паря. Я тебе сейчас ключи дам, но подписывать ничего не стану. Давай сделаем вид, что мы друг друга не видели, что мы незнакомые. Как будто ты в павильоне с вечера остался. Доски там эти прикручивать. Договорились?
— А может, всё-таки бумагу напишем, а то как-то…
— Нет! — отмахнулся дедушка от меня как от чумы. ­– И не проси! Вот тебе ключ, уйди, Христа ради.
— А с другой стороны, мы всё равно его с крыши сбросим, какая разница как от него пахнет. Правильно? — подмигнул я товарищу охраннику. — Но такую халатность я допускаю в последний раз!
Я погрозил дедушке пальцем и потащил тело актёра комедийного жанра Сергея Филиппова на съёмочную площадку, сразу же в гримёрку на мягкую кушетку.
* * *
Утром следующего дня в среду 20-го мая, перед тем как скомандовать: «камера, мотор», главный режиссёр Леонид Быков созвал небольшое совещание в узком кругу. Он отозвал в сторону оператора Сергея Иванова, меня и директора кинокартины Иосифа Шурухта. Вопрос на повестке дня стоял такой: «снимать или не снимать?». Дело в том, что актёр Филиппов, отлежавшись ночью в гримёрке, в принципе был в приемлемой форме, но выпив утром чаю, снова немного окосел. А по замыслу режиссёра он должен был перед сценой в директорском кабинете ходить из угла в угол, словно разъярённый лев. Однако в реальности уверенно передвигаться по площадке Сергей Николаевич был не в состоянии. И вообще было неясно сможет ли он под светом жарких осветительных приборов отыграть два или более дубля, не развезёт ли его на такой жаре ещё сильнее.
— Что скажете товарищи? — посмотрел на нас главный режиссёр.
— У меня в кассете плёнки максимум на полтора дубля, — задумчиво произнёс оператор Василич. ­– И осталась последняя катушка для кинопробы с главной героиней. А на худсовете, поверьте моему опыту, главную героиню будут обсуждать посильнее, чем нашего Филиппова. Чё его, ёкас накось, обсуждать-то? Филиппов — это имя, афиша, публика и касса.
— Бюджета на новую плёнку нет, — категорически заявил директор Шурухт.
— А ты, стажёр, что молчишь? — пихнул меня в бок Леонид Быков.
«Аха, я сейчас вам насоветую, и я же буду во всём виноват», — подумалось мне, но из-за вредности собственного характера, я всё же сказал:
— Предлагаю выставить камеру на сидящего за столом Филиппова, и снять всю сцену одним дублем, как получится. А реплики Зайчика затем на крупных планах переснять на новую плёнку. Кстати, вместо Филиппова спиной в кадр можно посадить и дублёра.
— И откуда ты только такой выискался, Феллини? — пробормотал главный оператор. — Но в принципе сказал дело. Давайте работать.
— Добро, — согласился главный режиссёр, незаметно подмигнув мне.
Кстати, сегодня утром на студию приехала взволнованная жена Сергея Филиппова, маленькая миниатюрная женщина детская писательница Антонина Голубева. Она нежно называла актёра Долгоносиком, а тот её Барабулькой. И достаточно было полувзгляда, чтобы догадаться — кто в этой странной и немного нелепой паре, лидер, тренер и главный авторитет, который всё держит в железных руках — это, конечно же, была Барабулька. И в данный момент, пока Сергей Николаевич запоминал, переписанные мной реплики, Антонина нежно расчёсывала его густые волосы.
— Всех попрошу на площадку! — скомандовал Быков, три раза хлопнув в ладоши.
 
Затем он дождался, когда Филиппов займёт место за письменным директорским столом и выдал стандартную киношную фразу:
— Тишина в студии! Камера! Мотор! Запись.
Главный оператор кивнул технику, чтобы тот медленно покатил тележку с камерой по рельсам и взял в кадр хамоватого директора театра, в котором работал гримёр Зайчик. Леонид Быков вошёл в кабинет директора и тот моментально на него зашипел:
— Вы что-то в моём кабинете забыли, товарищ Кроликов?
— Я не Кроликов, я — Зайчик, — сказал Быков, медленно продвигаясь к директорскому столу.
— Да знаю, я знаю, что вы не Кроликов, а Зайчиков! — рявкнул Филиппов. — Старик Станиславский в таких случаях говорил так: «Закройте дверь с той стороны и не мешайте работать!».
— А Немирович-Данченко учил, что играть хорошо можно только в хорошем настроении, — на этих словах главный герой в исполнении Быкова сел на стул напротив директора.
— Ты мне старика Немировича не тронь! — постучал себя в грудь директор Филиппов.
— А давайте разберёмся спокойно, почему вы на всех кричите? — с мягкой открытой улыбкой спросил наш главный герой и режиссёр.
­– Что с вами, Зайчик, вы больной? — уже не так уверенно ответил директор, и в этот момент даже глаза Филиппова немного странно и испуганно забегали.
— Я — спокойный, уравновешенный и легко возбуждаюсь. Галлюцинаторно-бредовой синдром, а вы кричите, — произнёс шёпотом Зайчик.
— Просто у меня голос такой! — попытался урезонить подчинённого директор.
— У меня тоже голос! Но я же на вас не ору, — слово «голос» Быков почти выкрикнул, а остальные тихо прошептал.
— Чёрт знает что такое! — теряя уверенность, прошипел директор Филиппов.
— Вот, опять кричите. А я — министр культуры, — снова прошептал Зайчик.
— Вы — министр? Хе-хе.
— Ну, предположим. Тогда бы вы на меня не кричали?
— Ты мне нашего министра культуры не тронь, — так же шёпотом ответил подчинённому директор Филиппов, тихонечко постучав себя в грудь, и скосив глаза в потолок.
— Вот, я и говорю, что людей надо уважать независимо от их должности. Больших должностей на всех не хватает. Вам нервы лечить надо, понимаете? — эти слова главный герой произнес, немного привстав со стула и нависнув над директором театра.
И это была финальная фраза в сцене, поэтому ещё пять секунд вся съёмочная бригада сидела, затаив дыхание.
— Стоп! Снято! — устало улыбнулся главный режиссёр Быков и, словно ему не хватает воздуха, расстегнул ворот рубашки.
— Ну как, будем переснимать? — тут же спросил Сергей Филиппов.
— Гениально, Сергей Николаевич. Восхитительно! — прокричал наш режиссёр под аплодисменты всей съёмочной бригады. — Как у тебя, Василич? — спросил он у оператора.
— Уложились с плёнкой тютелька в тютельку. Сняли с одного дубля, шикарно! — захохотал главный оператор Иванов.
— Серёженька, ты у меня просто гений! — всплакнув, выбежала на съёмочную площадку жена комика Барабулька.
— Да, ладно, ерунда, — отмахнулся от подруги дней суровых Филиппов и, чмокнув её в макушку, подошёл ко мне.
— Слышь, Феллини, ты меня извини, если что, — очень тихо произнёс он.
— Считайте, что уже извинил. Только вы с выпивоном поаккуратней. Вам ещё столько ролей сыграть придётся, берегите себя, Сергей Николаевич, — устало улыбнулся я, пожав руку мастеру комедийного жанра.
  
Глава 6
 
И только я решил расслабиться после записи кинопробы с Сергеем Филипповым, сходить домой, как следует выспаться, познакомиться, наконец, с соседями по коммуналке, как тут же меня припахали к воссозданию в съёмочном павильоне квартиры главной героини кинокомедии «Зайчик». По сценарию выходило так, что все служащие выдуманного авторами Среднего драматического театра проживали в одном доме и имели в своём распоряжении индивидуальные благоустроенные квартиры. В частности у рядовой актрисы Наташи только одна прихожая была размером с мою реальную комнату, что для 1964 года являлось чем-то фантастическим. Однако если вспомнить сериалы из нулевых годов, в которых простая учительница проживала в многоэтажном коттедже, а обычный «опер» катался на внедорожнике премиум класса, то советский в кавычках реализм был ещё ничего, вполне терпим. Кстати, Гайдай в своих фильмах квартирный вопрос благоразумно старался обходить стороной, чтобы не злить роскошью простого трудового человека, подчас живущего в жуткой тесноте.