Пожарский 3 (СИ)

Вместо этого я предложил отправиться за околицу и приступить к упражнениям.
  
12. НАЧИНАЮТСЯ БРОЖЕНИЯ
 
ТОЛЬКО СЛУХИ
Всю следующую неделю в Засечине не происходило ничего особенного, если не считать наших с Болеславом ежедневных упражнений, из-за которых всё поле за околицей превратилось в снежно-земляную кашу. Впрочем, засечинцы уже насмотрелись и на Змея, и на целый отряд мелких волколаков, и про говорящую голову со змеями вместо волос наслышаны. Ну, подумаешь, два мага по полю смерчи гоняют да снег месят!
Куда больший интерес вызвало перемещение в усадьбу Горуша. Этакое диво! Элементаль!
Я, кажется, говорил, что жду от альвов серьёзной попытки поквитаться. Не в их это привычках по зубам получить да отступиться. А вот в плане изощрённости действий альвийскую породу всегда угадать можно — ровно по одним и тем же колеям едут. Значит, надо ожидать, что не свернут с привычной тропинки, ударят магостатикой, даже зная, что терракотовые воины почти к ней невосприимчивы. Но кхитайцев в новом раскладе учтут и приведут против них что-нибудь мощное, чтоб наверняка брешь в обороне пробить. Кого им противопоставить? Кузьма, Змей и я единодушно сошлись на Горуше, потому как потенциала он мощнейшего, а на элементалей в отличие от големов магостатика не действует.
Ну и мелким развлечением на этом фоне были вылетевшие от взрыва окна новой алхимической лаборатории. Именно окна, а не стёкла. Я-то уж знаю, что уважающий себя алхимик раз в неделю что-нибудь случайно взрывает, а раз в полгода меняет крышу, поэтому спешно возведённая на отшибе (чтоб от неё ничего не загорелось) лаборатория была обработана от пожаров и на максимальное укрепление. Особо я переживал за стёкла. И Горыныч тоже переживал. И Кузя от себя добавил. И, кажется Болеслав.
В общем, стёкла сделались такими крепкими, что от взрыва вынесли собой рамы, и так и разбросались во все стороны, целиком.
Из совсем скучных новостей, от Анубиса пришла первая партия зерна — в здоровенных, похожих на песчаные блоки мешках с его личной печатью.
Из Больших Сетей тоже исправно поступала рыба, в этот раз на бочках стояли странные метки: большой круг и в нём, друг над другом, два малых тёмных кружка. Мы с Кузьмой никогда таких знаков не встречали, и приметив их на складе, не придумали лучшего объяснения, как то, что эту засолку произвела семья Пуговицыных. Посмеялись. А оказалось, так и есть.
В Сухой Распадок и Гюнайдын я принципиально не совался. Так какие-то манипуляции производили управляющие, пытаясь из якутского оброка сформировать молодое стадо для волколачьей деревни. К волколакам время от времени вместе с управляющими наведывался Горыныч, якутские же оленеводы прониклись идеей подзаработать, что вкупе с лютым уважением к бабушке Умиле принесло отличные результаты. По крайней мере, я начал надеяться, что голода, выкашивающего деревни, в моих имениях не произойдёт.
Умила же, раз уж о ней вспомнил, ничем о себе не напоминала. Кто её знает, если за пятьсот лет ей в первый раз со мной захотелось поговорить, то когда наступит второй? С другой стороны, может быть, именно её отсутствие в моих пределах, и то, что установился лёгкий морозец, не изнуряющий, но достаточный для того, чтоб дороги не раскисали, как раз и свидетельствовало о том, что бабушка обо мне помнит и где-то даже заботится.
Тем временем новости из столицы доносились неутешительные. Фёдор приносил настолько разноречивые поступающие по телефону и из газет известия, что я начал время от времени открывать малый портал, Кузьма проскакивал в Москву, собирал информацию и в урочный час возвращался обратно. Информацию из его первых рук мы обычно обсуждали втроём: Кузя, я и Горыныч (если он не занят был), и выглядело это примерно так.
В первый день своей разведки Кузьма отсутствовал почти пять часов. Если б не феерическая идея Горыныча устроить волчкам усложнённую магией тренировку, заскучали бы, наверное.
Кузьма присел на край стола и вид имел столь суровый и значительный, что это было даже странно. Мы с Горынычем устроились напротив в креслах и приготовились слушать настоящие новости, а не ту околесицу, которая по телефону поступала.
 
— Рассказывай давай, сынок, потом будем таинственность нагонять.
— Рассказываю. Первые три дня после атаки на Академию, кланы сидели тихо. Все боялись Кощея. Особняки во все стороны ощетинились, будто крепости.
— Ещё бы! — хмыкнул Горыныч.
— Долго не высидят, — я критически покачал головой. — У каждого большого клана в Кремле свои прикормленные дятлы сидят, что случись — сразу постукивают. Не могли они не узнать, что Кош столицу покинул.
— Уже́! — согласно кивнул Кузя. — Нынче утром об его отбытии заговорили как о факте подтверждённом.
— И большие кланы сразу завозились, зуб даю! — поднял палец Горыныч.
— Именно так. Убедившись в отсутствии Кощея, не меньше шести больших кланов начали потолкушки возле трона. Пока аккуратные, но надолго ли их хватит — непонятно. Пока наибольшую силу держит царицын брат, Борис.
— Это который от корня бояр Зерновых? — прищурился Горыныч. Тут я состязаться с ним не мог, до большой книги родов и кланов у меня руки доходили редко, в основном только если о ком конкретном посмотреть надо было.
— Он самый, — подтвердил Кузьма. — Но он, как вы понимаете, не единственный, кто желает быть верным другом и добрым наставником молодого царевича.
Я хмыкнул:
— Да тут к бабке не ходи — сейчас набегут всякие дядьки, четвероюродной тёти мужья, бабкиной невестки племянники и прочие-прочие, вплоть до самой седьмой воды на киселе. Царевич-то что? А то в «Столичном вестнике» такая ахинея от его имени была пропечатана!
— И эта ахинея, представьте себе, подлинная.
Кузя, кажется, наслаждался нашими вытянувшимися лицами.
Поясню. Царевич, вместо того чтоб в этой ситуации проявить характер или хотя бы хитрость, начал выступать с невнятными воззваниями. Дескать, ай-яй-яй, отродясь такого не было, да что ж такое… Да мы же все такие хорошие и милые и должны жить дружно, во славу государства русского…
Вот вроде и спорить особо не о чем — сильное государство без распрей лучше, чем междоусобицами раздираемое, а звучит до того противно, ровно кашу манную по столу размазывают. Это ж надо специальный талант иметь, чтоб правильные слова так вывернуть!
— Ну, пиштец, — только и выдавил Горыныч. — Представляю себе, как великие рода на это выступление среагировали.
— Да как муравьи на мёдом вымазанную ложку, брошенную в муравейник, — кисло проворчал я, а Горыныч подскочил и забегал по кабинету:
— Да тут оракулом не надо быть! Я вам расскажу, что было! Великие рода как это царственное мямленье услышали, так и почуяли запах близкой власти. Малосильным царевичем на троне вертеть — милое же дело! И бросились ближние места возле будущего царя делить. И я вам скажу, — Горыныч остановился и вперился в нас горящими глазами: — что будет хуже! Зачем, вот зачем они посажение на царство в первый же день не произвели? Вон, у франков, кажись — «король умер — да здравствует король!» — корону от старой крови обтёрли, новому королю натянули — и никаких тебе вопросов! А наш что? Какой дурак его надоумил воцарение на конец ноября отодвинуть⁈ Это ж как перед драконом девственницей махать! Сейчас набегут славные и родовитые, которые права на трон не меньше имеют, чем этот недоросль! И пойдёт резня!
— Да не шуми ты, нас-то не агитируй, — проворчал я, — мы с тобой согласные.
Я представил, как армии князей да бояр начнут носиться туда-сюда, и мне сделалось кисло. Вотчина у меня, как ни крути, маленькая. Не вовремя моргнёшь — вытопчут и не заметят. Кузя, видимо, думал о том же:
— В подмосковное имение усиление бы отправить. Они там совсем на отшибе.
— И усиление, — согласился я, — и саму усадьбу невидимостью обработать. Да и деревеньку, что сбоку притулилась. Телефон бы управляющему провести, что ли, а то пока посыльный с письмом до городской почты дотащится…