Спаси нашего сына (СИ)

— Все в порядке? — отчего-то шепотом интересуюсь я, кажется, что так уместнее.
Он долго не отвечает, так долго, что я боюсь очередных плохих вестей.
— Да, — отвечает коротко, рвано как-то, обжигая выдохом.
— Ты голоден? — я поднимаю голову вверх, чтобы заглянуть ему в лицо. Его глаза — огромные, черные дыры, бескрайний космос с россыпью звезд. Я смотрю в них и голова кружится, мир вращается вокруг нас с бешеной скоростью, вопреки всем законам физики.
— Голоден, — и почему-то мне кажется, что его ответ совсем не про еду. В следующую секунду губы Егора касаются моих, а я закрываю глаза, понимая, наконец, что и сама нуждалась в этом поцелуе не меньше его.
  
Глава 40. Ева
 
Это близость нужна нам обоим, спасательная, дающая сил. Колкая щетина вместе с поцелуями оставляет дорожку из следов на моей коже. Я закрываю глаза и подгибаю пальцы ног, когда мурашки заставляют вставать дыбом все волоски на теле.
— Я скучала, — признаюсь, открываясь Егору навстречу.
— Мы не виделись всего пару часов, — шепчет он мне на ухо, но я возражаю:
— Вечность.
Егор подхватывает меня осторожно на руки и относит в свою спальню. Я таю от его прикосновений, от того, что Егор сейчас нуждается во мне ничуть не меньше, чем я.
Мы опускаемся на кровать, поворачиваемся друг к другу лицом и смотрим, жадно поглощая каждый миллиметр. Если бы можно было выбрать, какие мгновения запомнить на всю жизнь — я выбрала это. От взгляда его потемневших глаз у меня кружится голова, я утопаю в его запахе, в прикосновениях.
Егор проводит костяшками пальцев по моему лицу, а потом надавливает большим пальцем на нижнюю губу, заставляя меня чуть приоткрыть ее. Я послушно выполняю то, о чем он безмолвно просит, закрываю глаза и ловлю шумный выдох.
— Откуда ты такая, Ева?
Его слова, как признание, от них сводит низ живота, наверное это и есть — те самые бабочки.
Ладони пробираются под подол платья, кожа горит, нас тянет друг к другу с неведомой силой.
— Егор, — говорю я, и это все, что у меня получается выговорить в ближайшие полчаса.
… — Все остыло, — смотрю на накрытый стол, но особой грусти не испытываю, наоборот, во всем теле — легкость, — сейчас погрею.
— Сиди, — Егор, только вышедший из душа, останавливает меня, — я сам.
Меня распирает от эмоций, я сажусь на стул и наблюдаю за ним. Влажная кожа, под которой перекатываются мышцы, блестит, но теперь я хорошо вижу еще и синяки.
Так хочется знать, с кем он дрался, а главное — почему. Но я задаю совсем другой вопрос:
— Как прошла твоя встреча?
Он застывает, я вижу, как напрягается каждый мускул на его спине, и теперь он похож на античную статую. Его напряжение передается мне, я кладу руки на живот, где ворочится неспешно наш сын.
— Что-то плохое? Это связано со мной?
Господи, ну почему перерывы на счастье в нашей истории так коротки? И плохих новостей непропорционально много, тебе кажется, только ты разобрался, а они сыпятся и сыпятся сверху, не давая передохнуть.
Егор кладет передо мной тарелку с запеканкой, от которой идет пар:
— Не переживай, Ева, встреча носила деловой характер. Не сошлись в цене вопроса.
Я киваю, думая, что достаточно эгоистично связывать все неприятности Егора со своей жизнью.
Он садится рядом, так, что я могу протянуть руку и коснуться его смуглой кожи — или даже слизнуть с нее бисеринку воды. Глупое желание такое сильное, что я наклоняюсь и быстро провожу языком по его предплечью.
Егор не доносит вилку до тарелки, переводит на меня взгляд, а я боюсь прочитать в нем осуждение или злость, но нет. Он смотрит ошеломленно, но на смену этому выражению приходит совсем другое, то, мужское, от которого внутри меня всякий раз медленно разжигается огонь.
— Еще немного, Ева, и мы снова будем ужинать в спальне, — его голос, бархатный, обволакивающий, вызывает смущение, я прекрасно понимаю, о чем он. Убираю прядь за ухо, пряча улыбку и говорю:
— Греть во второй раз — будет уже не так вкусно.
 
Егор ест с аппетитом. Наблюдать за ним одно удовольствие, и когда он накладывает себе добавки, я прижимаю ладонь к раскрасневшейся щеке.
— Ничего вкуснее в жизни не ел, — говорит он с набитым ртом.
— Как жирно льстишь, — цокаю языком, — я думала, ты получше владеешь языком переговоров.
— Я могу показать наглядно, как я владею языком.
И я вижу, что он совсем не шутит, а у меня от его предложения, кажется, все тело превращается в раскаленную лаву.
— Егор…
Я думаю, не вредно ли ребенку то, что происходит между нами? У меня нет ни одной подруги с детьми, и я ни разу не слышала ни от кого, как вообще это происходит в семейной жизни. Мне казалось, что до самых родов активная фаза любви переходит во что-то более романтическое, не знаю, обниматься и держаться за руки.
Но это совершенно удивительно, я не чувствую себя утомленной и понимаю, что предложение Егора, оно… оно мне нравится.
— А как же посуда?
— К черту посуду, — и я согласна без раздумий пойти за ним не то, что в спальню, на край света.
Утро наступает слишком быстро. Я лежу, уткнувшись в спину Егора, обнимая его рукой. Так удобно — прижиматься животом к его пояснице, чтобы каждое уверенное уже движение сына касалось не только меня, но и его.
— Тебе обязательно идти на работу?
Я знаю, как серьезно относится к своему бизнесу Баринов, но все равно задаю этот вопрос. Слишком хорошо нам вдвоем и потому так остро хочется добрать все, что мы недополучили за эти месяцы не вместе.
— К сожалению, Ева. Деньги сами себя не делают.
Мы встаем вместе, переглядываемся, когда чистим зубы. В теле столько легкости, что я снова готова взлететь к потолку волшебным шариком. Только вот протянуть приятный момент как можно дольше не выходит, и видимо, у судьбы на нас другие планы.
Видеодомофон разрывает тишину квартиры тревожной трелью.
За все время, что мы здесь, я слышу его впервые.
Смотрю на Егора, который подходит к экрану, заслоняя его от меня, и матерится. Каруселью проносятся варианты — Вика, Денис, мои преследователи…
Но я ошибаюсь.
Мужчина, которому Егор отвечает резко, мне совсем не знаком.
— Какого черты ты приперся сюда? — я вижу, что он зол, действительно зол. Сжимает кулаки, воинственно глядя на мужское лицо в экране, — мы с тобой закрыли вопрос.
— Время не терпит, Егор. Ты хочешь, чтобы наш разговор стал достоянием общественности?
Егор так отчетливо скрипит зубами, будто борется сам с собой. Но все равно — открывает дверь.
— Кто это? — отчего-то шепотом, точно нас могут услышать, спрашиваю я.
— Не важно. Оденься.
Я прячусь в спальне, выбирая из купленных Егором вещей удобный трикотажный костюм. Раздумываю, стоит ли появляться у визитера на глазах. Прямого запрета не было, но я не уверена, что Егору это понравится. Мужские разговоры чаще проходят без посторонних ушей, поэтому я опускаюсь в кресло, не зная, чем себя занять.
Смотреть телевизор я отвыкла, копаться в телефоне неинтересно, а в комнате, как назло, нет ни одной книге, они хранятся в гостинной.
Мне не остается ничего, как вслушиваться против воли в чужой разговор.
— Я же сказал тебе, нет! — на повышенных тонах отвечает Егор, — этого не будет!
Его голос гремит, разносится по всей квартире, и я напрягаюсь невольно.
— Мне нужно поговорить с ней, — собеседник хранит спокойствие, но что-то мне подсказывает, что оно напускное.
О ком они? Неужели обо мне? Да нет, я не знаю этого человека, о чем нам с ним беседовать?
Но сердце снова колотится тревожно, я держусь за ручку двери, решаясь: выйти к ним или остаться и продолжить сидеть здесь, подслушивая?
— Кто сказал, что это нужно Еве?
Мое имя звучит как спусковой крючок, я распахиваю дверь, заставляя обоих мужчин обернуться ко мне. Мне холодно снова, пальцы ледяные, и хочется зарыться в объятия Егора, чтобы вернуть его тепло.