Талиесин

— Кормах! — Юноша медленно вылез наружу. — Что тебя… Ой, я хотел сказать, добро пожаловать, учитель. Чем могу служить?
— Где Хафган? Отведи меня к нему.
— Ты пойдешь пешком? Это недалеко.
— Я поеду, — ответил старик.
Блез взял пони под уздцы и повел через укрепление назад к выходу, из деревни. Сразу за бревенчатыми воротами он свернул с дороги и направился в лес. Протоптанная тропинка между деревьями вывела их на поляну, где Хафган обычно наставлял Талиесина.
Старику и юноше предстали мальчик и учитель в обычной своей позе: Талиесин сидел у ног друида, держа на коленях его посох, а Хафган расположился на дубовом пне и с закрытыми глазами слушал ученика. При виде Кормаха Хафган встал, и Талиесин вскочил на ноги.
— Кормах здесь!
Верховный друид слез с пони.
— Учитель, твой приезд — нежданная радость, — сказал Хафган. — Надеюсь, в Долгеллау не случилось никакой беды?
— Я приехал взглянуть на мальчика, если ты об этом, — отвечал Кормах. — Я умираю. Хотел еще раз увидеть его, прежде чем отойду к Древним.
— Умираешь? — вслух переспросил Блез.
Кормах повернулся к нему.
— Твои уши прекрасно служат тебе, Блез, а вот язык не мешало бы приструнить.
Хафган пристально взглянул на учителя.
— Сколько тебе осталось? — спросил он мягко.
— Я встречу еще один Лугназад, — произнес старик, вскидывая голову к небу, как будто мог прочесть там точную дату своей смерти, — но Самайна уже не увижу.
Хафган спокойно выслушал учителя, но Блез снова не утерпел.
— Можно что-нибудь сделать? — спросил он.
— Можно, конечно, что-нибудь всегда можно сделать. Поверни годы вспять, Блез. Заключи время в сосуд. Взмахни своим ореховым посохом и наколдуй мне новое тело взамен изношенного. Ну, чего вытаращился? Я сказал тебе, что делать. За работу!
Блез покраснел до ушей. Талиесин удивленно переводил глаза с одного на другого. За что старый Кормах так осерчал на Блеза? Ведь понятно, что тот всего лишь тревожится о своем бывшем наставнике.
— Если я тебя обидел… — начал Блез.
Кормах скривил лицо и отмахнулся.
— Иди, свари мне капусты на ужин, — сказал он филиду. — А если у тебя есть рыба, брось в котелок и ее.
Блез мигом просветлел.
— Я сбегаю наловлю! — крикнул он, опрометью бросаясь к тропинке.
— Подойди сюда, Талиесин, — сказал Хафган, поворачиваясь к мальчику. — Кормах хочет с тобой поговорить.
Мальчик боязливо подошел. Он немного опасался Кормаха, его резкой и язвительной речи — не то чтобы по-настоящему боялся, просто остерегался сболтнуть глупость в присутствии верховного друида.
Он встал перед стариком.
— Это большая честь для меня, учитель, — сказал он, прижимая тыльную сторону ладони ко лбу в знак глубочайшего уважения.
Кормах мгновение смотрел на него, потом улыбнулся, и все лицо его пошло морщинками. В следующий миг улыбка исчезла так же, как появилась.
— У тебя было видение, малыш?
Вопрос застал Талиесина врасплох.
— Н-да, — промямлил он, и только сейчас сообразил, что ничего не сказал Хафгану.
— Расскажи мне о нем.
Талиесин, замявшись, взглянул на Хафгана.
— Не смотри на него, смотри на меня! — приказал Кормах и, полуобернувшись к друиду, распорядился: — Можешь идти. Я хочу поговорить с ним наедине.
Хафган кивнул. Он вынул из-за седла рябиновый посох, подал учителю и удалился без единого слова.
Кормах проковылял к пню и тяжело сел.
— Иди сюда, малыш. Садись. Вот так, сюда. — Он снова взглянул на золотистую головку, и голос его смягчился. — Прости старика, малыш. Если я кажусь тебе грубым, то это лишь потому, что у меня не осталось времени разводить церемонии. К тому же я заслужил это право.
Талиесин взглянул на верховного друида, но ничего не ответил. В его присутствии он всегда испытывал странную смесь волнения и страха. Кормах и притягивал его, и отталкивал. При этом он прекрасно понимал, что старику не осилить и мухи: он давно иссох, как старая ветка, лицо, покрытое множеством морщин, задубело и побурело от ароматического огня, ибо так Кормах пророчествовал — обретал вдохновение, глядя на пламя.
 
Возможно, этим все и объяснялось: в Кормахе ощущалось присутствие Иного Мира, как если бы он стоял одной ногой по эту сторону, другой — по ту, и Талиесин чувствовал это острее других. Смотреть в эти глаза было разом и увлекательно, и немного страшно.
— Расскажи мне о видении, — повторил Кормах.
Талиесин кивнул.
— Я видел Стеклянный остров, учитель. Он был далеко в западном море и сиял, как шлифованный камень, как дивный самоцвет…
— Да? И что потом?
— Он был прекрасен, но печален. Они кричали… голоса кричали… «Погибли, — кричали они, — все погибли». Так грустно, учитель. Без всякой надежды.
— А потом?
— Потом остров исчез, и больше я ничего не видел.
— Как он исчез? Вспомни хорошенько.
Талиесин закрыл глаза.
— Он поблек. Поблек, но в то же время вроде ушел под воду.
— Ты уверен?
— Да. — Талиесин кивнул.
Кормах вздохнул и тоже кивнул. Он поднял глаза к клочку голубого неба между ветвями. На поляне было тепло, птичье пение навевало дремоту, листья тихонечко перешептывались, словно деревья разговаривали друг с другом.
— Что это значит? — спросил Талиесин. — Стеклянный остров и впрямь заколдован, как говорят?
— Заколдован? Нет. — Кормах медленно покачал головой. — Он не заколдован, во всяком случае, в том смысле, который ты в это слово вкладываешь. Он существует на самом деле. Это Западные земли, или Летние острова, вернее, то, что от них осталось. Что это значит? Да, что это все-таки значит?
Верховный друид сложил руки на посохе и опустил на них голову.
— Это значит, Талиесин, что вновь подступает тьма, и мы должны быть готовы.
— Темное время?
— Вижу, Хафган тебе говорил.
— Но откуда приходит тьма?
— Когда Верховный Дух сотворил мир, он повелел солнцу сиять, а тьму заключил в подземный мир, где она и обитает, взирая на мир света из темной холодной пещеры и исходя завистью. Однако время от времени свет слабеет, тьма вырывается наружу и пытается захватить мир. Ей это не по силам, и она уничтожает то, чем не может завладеть. Много тысяч лет Западные земли стояли на страже света, и, пока они оставались в силе, тьма не могла покинуть пещеру. Но теперь… они ослабели. Почему, не знаю.
— А прежде такое бывало?
— Да, и неоднократно. Но каждый новый раз хуже предыдущего. Темнота набирает силу, ее все труднее разбить и загнать обратно в пещеру. В прошлый раз она на сотни лет окутала мир. Опять-таки, это было, когда люди Запада ослабели, и море поглотило большую часть Летних островов.
Глаза Талиесина расширились.
— Что было потом?
— Люди Запада частью перебрались сюда, частью — в другие края, кто-то остался на последней из Западных земель. Ее отражение мы время от времени видим и называем Стеклянным островом.
— Так я и вправду его видел?
— Да, видел. Не всем это удается.
— А ты его видел?
— Дважды.
Нахмурившись, Талиесин обдумывал все, что услышал от Кормаха.
— Если Западные земли погибнут, — сказал он, — то сдерживать тьму придется нам.
Глаза Кормаха сузились.
— С чего ты взял?
— Кроме нас, некому, потому что никто больше не знает и ничего поделать не может.
Верховный друид задумался и долго сидел, глядя на мальчика, белокурого, со светлым и высоким лбом, с глазами, как лесные озера — то голубыми, то темно-зелеными, — и гибким телом. Он вырастет высоким, выше многих. Кормах еще раз взглянул на него и спросил:
— Кто ты, Талиесин?
Сказано это было вполне ласково, но мальчик вздрогнул, на лице его отразился испуг. Кормах видел его смущение и подумал, что Хафган прав. Талиесин так отличается от других, что порой забываешь, что он всего лишь ребенок. И все же что ему ведомо? Какие силы ему подвластны?
— Я Талиесин ап Эльфин, — отвечал мальчик, потом признался: — Порой мне кажется, я могу вспомнить что-то еще — надо лишь как следует напрячь память. Но у меня ни разу не получилось.