Извращенная принцесса (ЛП)

Китти смягчается, ее руки опускаются с бедер.
— Да, хорошо. Тебе лучше поторопиться и собраться. В пять у тебя снова эфир.
Кивнув, я отвожу взгляд к зеркалу, чтобы поправить прическу для следующего номера… Стараясь не думать о Глебе. И о том, где он может быть сейчас.
18
ГЛЕБ
Прислонившись к стене здания рядом с "Жемчужиной", я не снимаю капюшон, а руки засунуты в карманы, чтобы спрятать ушибленные и окровавленные костяшки пальцев. Никто не обращает на меня внимания, проходя мимо, и я намерен ждать здесь столько, сколько потребуется, чтобы Мэл вышла.
Я не смог бы вернуться в зал бурлеска, даже если бы попытался. Даже с моей родственной связью. Меня внесли в черный список, и хотя ублюдок заслужил то, что получил, я должен был это предвидеть. Для Келли кровная семья имеет значение. А это значит, что кузен Когана неприкасаем, каким бы большим придурком он ни оказался.
Ярость все еще бурлит в моей груди, когда я думаю о том мудаке, который тронул Мэл со злорадной ухмылкой на его поганом лице. Из-за мутного пятна моих эмоций мне трудно вспомнить эту сцену. И теперь, когда накал момента остыл, я не могу не задаться вопросом, не привиделся ли мне дискомфорт на ее лице.
Может, это было просто частью шоу? В конце концов, она практически извивалась перед его лицом. По правде говоря, я понятия не имею, кто такая Мэл. Моя реакция была реакцией на испуганную и травмированную восемнадцатилетнюю девушку, которую я знал. Девушку, которую я вытащил из грузовика Михаила, полного женщин, ставших жертвами торговли людьми. И если учесть, что она работает в "Жемчужине", у Мэл может быть совершенно другой взгляд на жизнь и мужчин.
Но я не узнаю этого, пока не поговорю с ней. Что я и собираюсь сделать.
Изначально я надеялся найти Сашу и закончить все к завтрашнему утру. Но прежде всего, мне нужно это завершение. Потому что Мэл — это как рваный шрам на моем сердце, который никак не заживет, и потом я смогу жить дальше.
Уже почти два часа ночи, когда я слышу, как в переулке открывается дверь, и Мэл желает Виктору спокойной ночи. Затем ее длинные, уверенные шаги эхом разносятся по переулку, возле которого я сутулюсь. Я уже несколько часов сижу почти в одной и той же позе, но мои мышцы натренированы терпеть длительные периоды дискомфорта. Поэтому я без единого звука разворачиваюсь и опускаю ногу на кирпичный сайдинг, когда опускаю ее на землю.
Мэл проходит мимо меня, не оглядываясь по сторонам, ее пьянящий аромат ванили и лимона доносится до меня, когда она поворачивает направо и целеустремленно идет по улице. Ее гордой осанки достаточно, чтобы отпугнуть менее решительных мерзавцев, которые могли бы воспользоваться преимуществами женщины, гуляющей в одиночестве в это время суток. Но ей следует быть более внимательной к своему окружению, даже если меня довольно легко не заметить, когда я этого хочу. После того как она не раз становилась жертвой секс-торговцев, я надеялся, что она будет более тщательно следить за тем, чтобы никто не позволил ей воспользоваться своим преимуществом. Может, ей нужно напоминание?
Оттолкнувшись от кирпичной стены, к которой я прислонился, я следую за ней, переходя на размеренную ходьбу. На улице еще осталось несколько прохожих, но толпа уже значительно поутихла. Когда Мэл приближается к парадному входу в дом, где я остановился, я быстро осматриваю окрестности, чтобы никто не заметил, если я схвачу ее.
В три длинных шага я настигаю ее, одной рукой закрываю ей рот, а другой беру за руку и, используя свою грудь и импульс, направляю ее во вращающуюся дверь моего отеля. Мел громко бьется о мою ладонь, но ночной охранник беззастенчиво храпит за стойкой регистрации, поджав ноги и сцепив пальцы на животе. Больше никого нет.
Проводив Мэл к лифтам, я нажимаю кнопку вызова, а затем затаскиваю ее в первую же открывшуюся дверь. Сейчас она оказывает достойное сопротивление, и я не хочу причинять ей боль. Поэтому, как только раздвижные двери закрываются, я отпускаю ее.
 
Мэл кружится, освобождая между нами столько места, сколько может, в замкнутом пространстве. Она сразу же занимает оборонительную позицию, встречаясь со мной яростным взглядом.
— Какого черта, Глеб? — Шипит она, и ее гнев только усиливается, когда она узнает меня. И я клянусь, если бы она была достаточно близко, она бы ударила меня.
— Я мог бы спросить тебя о том же, — мрачно рычу я, делая шаг вперед, чтобы снова схватить ее за руку, когда лифт с грохотом открывается на моем этаже.
Либо она забыла все, чему я учил ее об оборонительных маневрах, либо не пытается сейчас убежать. Но она чертовски уверенно волочит ноги, пока я тащу ее по устланному ковром коридору. Через мгновение я останавливаюсь перед своей комнатой и провожу карточкой-ключом, чтобы отпереть ее. Затем мы оба оказываемся внутри, и дверь с тяжелым щелчком закрывается за нами.
— Серьезно, Глеб, какого хрена? Ты меня до смерти напугал! — Мэл огрызается, ее матросский рот раскрывается в полную силу и вызывает чувство тоски, которого я не ожидал.
Но боже, как же я по ней скучал.
Я скучал по всему — по ее лицу, запаху, почти нежному атлетизму ее тела, по тому, как она щурит глаза, когда злится, даже по ее грубому языку, который вырывается наружу, когда она чувствует себя вздорной. При виде ее снова накатывает волна агонии, которая грозит полностью утянуть меня под себя.
— Я, какого черта? — требую я, тыча большим пальцем себе в грудь. — А как насчет тебя, какого хрена? Ты сбежала от меня три года назад, рассказывая какую-то чушь о том, что тебе нужно уехать из моего дерьмового, поганого мира и следовать за своей мечтой. А теперь я нахожу тебя посреди самой большой в мире выгребной ямы!
Мэл качает головой.
— Я не…
— Не ври мне, Мэл, — рычу я, глядя ей в лицо, когда моя обида и разочарование выходят на поверхность. — Ты танцуешь для гребаных Келли! Думаешь, я не знаю, кто они такие? Чем они занимаются? Нужно быть слепым, чтобы не заметить, что твоя работа практически граничит с проституцией.
Мэл задыхается, ее губы разъезжаются в негодовании.
— Все, что я делал, было для того, чтобы защитить тебя. Чтобы мужчины не могли снова использовать твое тело, чтобы тебе не пришлось продавать его, чтобы выжить. Почему ты так упорно хотела уехать, если об этом можно было только мечтать? Да ладно, Мэл. У нас есть клубы в Нью-Йорке. Если бы ты хотела танцевать, я уверен, Петр нанял бы тебя. Черт, мы же не идиоты. Мы не будем мешать девушкам зарабатывать деньги на стороне, если они так решили.
— Это несправедливо. Ты не понимаешь, — настаивает она, ее ониксовые глаза пылают яростью.
— Нет? Скажи мне, что ты не продаешь свое тело. Скажи мне, что ты не раздеваешься догола каждую гребаную ночь, чтобы мужчины могли любоваться тобой, изображать, как они дрочат. Сколько ты берешь за то, чтобы помочь им?
Подбородок Мэл дрожит, заставляя дыру в моей груди болезненно расширяться. Она сжимает губы, чтобы подавить свои эмоции, но ничего не говорит. Не может. Потому что она знает, что я прав. И тот факт, что она не отрицает этого, заставляет меня быть на грани потери рассудка.
Я веду себя неразумно. Я знаю это. Мэл никогда не была моей. Но подтверждение того, что она сбежала от меня только для того, чтобы позволить другим мужчинам получить то, чего не могу я, это чистая пытка.
Во мне поднимается уродливая обида на ту боль, которую она причинила, уйдя. Мне потребовалось все, что я имел, чтобы не преследовать ее, чтобы отпустить ее, потому что я знал, что она стоит большего, чем та жизнь, которую я мог предложить. Я не мог ненавидеть ее за то, что она хотела уйти. Я не мог винить ее за то, что она хотела чего-то лучшего.
Но обнаружить ее здесь, в "Жемчужине", работающей на синдикат Келли? Это удар ниже пояса, и он слишком близко к сердцу. Она хоть понимает, насколько это личное оскорбление?