Холокост и православная церковь

Из этой и других подобных фраз видно негативное отношение митрополита Антония к нацистскому режиму и идеологии. Однако, когда правительство Пруссии приняло 14 марта 1936 г. постановление о присвоении епархии Берлинской и Германской РПЦЗ статуса корпорации публичного права, Владыка был вынужден написать благодарственное письмо в качестве акта вежливости. 24 апреля Рейхсминистерство церковных дел сообщило митрополиту Антонию о решении правительства Пруссии и возможности строительства нового православного кафедрального собора в Берлине, частично на средства министерства.
В этих обстоятельствах Владыка 8 июня написал министру Г. Керлу: «Для меня приятная обязанность — высказать Вам от имени всей Русской Православной Церкви за границей нашу Глубокую и искреннюю благодарность за Ваше благожелательное отношение к нуждам нашей германской Епархии. В то время, когда Православная Церковь на нашей Родине подвергается беспрецедентным преследованиям, нас особенно трогает внимание Германского Правительства и Ваше лично, пробуждает в нас чувство Глубокой благодарности Германскому Народу и его славному Вождю Адольфу Гитлеру и побуждает нас к сердечной молитве за его и Германского Народа здоровье, благополучие и о Божественной Помощи во всех их делах»270.
Еще раньше, 13/26 марта 1936 г., Архиерейский Синод РПЦЗ под председательством митрополита Антония, заслушав доклад епископа Берлинского и Германского Тихона по вопросу о форме поминовения германских властей, постановил: «Установить следующие формулы поминовения Германских властей в Германской епархии, после утверждения и опубликования Конституции о сей епархии. 1) На великой ектеньи: “О христолюбивых властях народа Германского, Правительстве и воинстве его, Господу помолимся”. 2) На сугубой ектеньи: “Еще молимся о христолюбивых властях народа Германского, о державе, победе, пребывании, мире, здравии, спасении их и Господу Богу нашему наипаче поспешити и пособити им во всех и покорити под нозе их всякого врага и супостата”. О чем послать Преосвященному Епископу Тихону указ»271. Правда, «вождь германского народа» в этой формуле не упоминался.
Несомненно, что после прихода в Германии к власти Гитлера некоторые русские эмигранты видели в нем своеобразное орудие возмездия «мировому масонству», отождествляемому с «безбожным большевизмом». Руководство Зарубежной Русской Церкви все же занимало более осторожную позицию. Незадолго до своей кончины митрополит Антоний заявил: «Я далек от международной жизни и не знаю современных вождей Германии: тем не менее, я не враг Германии, а совершенно наоборот»272. Опубликовавшая эту фразу редакция близкой к Владыке газеты «Царский вестник» в том же номере подчеркивала, что она «приветствует идею о необходимости сближения… но при условии, чтобы немцы оставили свой традиционный взгляд на русский народ, как на подлежащий уничтожению этнографический материал, годный лишь на удобрение немецкой культуры»273.
Ставший после смерти Владыки Антония Первоиерархом Русской Православной Церкви за границей митрополит Анастасий (Грибановский)274 выразил в июне 1938 г. в благодарственном адресе признательность рейхсканцлеру А. Гитлеру за возведение в Берлине кафедрального собора Германской епархии РПЦЗ275, однако негативно относился к увлечению некоторых деятелей русской эмиграции идеями фашизма. Владыка Анастасий говорил, что «фашизм несовместим с христианством, потому что в нем подавляется личная духовная свобода, без которой невозможна духовная христианская жизнь»276.
Еще 15 июля 1936 г. митрополит ясно высказался против фашизма на Свято-Владимирском торжестве в Белграде: «Фашизм — такой тип государственного устройства, какой никак не может быть нашим идеалом. Он основан на началах принуждения, простирающихся на самую идеологию человека. Но вне свободы нет нравственного подвига и нет нравственной ответственности. Без последних же мы не мыслим русского православного государства»277. В своем Рождественском послании 1939 г. Владыка Анастасий изложил, в противовес нацистской расовой теории, церковное понимание любви к своему народу и Родине: «Самое понятие Родины в нашем сознании никогда не было грубо материалистическим, и наш национальный образ никогда не определялся чисто внешними зоологическими расовыми признаками. То, что мы называем нашим Отечеством — это не физический воздух, которым мы дышим, не широкие просторы полей и лесов, рек и морей… а прежде всего родная нам духовная атмосфера, созданная святым Православием, — нетленные нравственные ценности, переданные нам нашей минувшей тысячелетней историей»278.
 
В первые месяцы после оккупации Югославии весной 1941 г. ряд русских эмигрантов, в том числе прихожан РПЦЗ, подверглись репрессиям. В первую очередь от рук нацистов пострадали русские эмигранты еврейского происхождения (большинство из них погибло в Баничском лагере вместе с сербскими евреями) и немногочисленные масоны. Кроме того, немцы подвергали арестам тех эмигрантов, которые с симпатией относились к СССР, как к своей родине. Ряд людей пострадал за невыполнение приказа немецкого командования в Сербии от 27 мая 1941 г. о запрете приема под страхом тюрьмы или даже смертной казни всех радиостанций, кроме немецких (некоторые эмигранты осмеливались организовывать групповые прослушивания). 22 июня 1941 г. обыск, сопровождавшийся изъятием большого количества документов, был проведен гестапо и в канцелярии Архиерейского Синода РПЦЗ.
Тем не менее после начала Великой Отечественной войны в различных документах Русской Православной Церкви за границей порой по-прежнему звучали антиеврейские ноты. Так, в меморандуме от 29 октября 1941 г. в Рейхсминистерство церковных дел митрополит Анастасий (Грибановский), пытаясь получить разрешение на возвращение русских священнослужителей-эмигрантов в Советский Союз, писал, что на занятых немцами территориях СССР будет важным как можно скорее уничтожить большевистскую пропаганду «тайных агентов евреев, если они приспособятся к новым отношениям», только Церковь по-настоящему может этому противостоять, и поэтому важно наладить там церковную жизнь279.
В послании к православным русским людям, принятом Архиерейским совещанием Зарубежной Русской Церкви 25 октября 1943 г. в Вене по поводу избрания Московским Патриархом митрополита Сергия (Страгородского), говорилось: «Давнее тесное сближение с коммунистическим правительством, во главе которого стоит кровавый тиран Сталин, и в котором участвует достаточное количество евреев, фанатически ненавидящих христианство и беспощадно истребляющих русский народ, набрасывает особенно мрачную тень на облик нового патриарха, которого наша совесть не позволяет нам назвать своим истинным отцом и духовным вождем»280.
А в Пасхальном послании 1942 г. председателя Архиерейского Синода митрополита Анастасия (Грибановского) ощущался и другой акцент: «Напрасно враги Христовы — иудеи, не переставшие преследовать Его и по смерти, запечатали Его тело в погребальной пещере и приставили к Нему нарочитую стражу, стремясь удержать Его во гробе»281.
Хотя печатный орган Архиерейского Синода журнал «Церковная жизнь» в период оккупации Белграда был крайне осторожен в высказываниях относительно политики Гитлера и «жидомасонских заговоров», в нем изредка публиковали антиеврейские статьи, и все они, по всей видимости, вышли из-под пера управляющего делами Архиерейского Синода Георгия (Юрия) Павловича Граббе (будущего епископа Григория, происходившего из российских немцев)282. В одной из них (от 1 мая 1942 г.), подписанной инициалами Г.Г. и посвященной последнему периоду жизни Ленина, говорилось: «Теперь не приходится доказывать еврейское происхождение большевизма, как равно и то, что в созданной Лениным тюрьме для Русского народа тюремщиками по преимуществу являются именно евреи. И вот тут интересно вспомнить, что по талмудическому учению все неевреи — гои, акумы, как они там называются, — это не люди, а человекообразные существа, созданные для служения евреям. Те гои, которые не желают выполнять это служение, подлежат избиению. Эта вера получает яркое проявление в т. н. Протоколах Сионских Мудрецов, рисующих план создания для неевреев некоторого подобия той тюрьмы, о которой мечтал Ленин. Но если можно понять, что о такой тюрьме для прочих народов мечтают талмудисты, приходящие к этой мысли на основании своей сатанинской религии, то нееврей может придти к такой мысли только на почве расстроенного атеизмом и одержимостью мозга»283.