Холокост и православная церковь

Находившаяся вместе с ней в лагере С.В. Носович позднее вспоминала, что мать Мария «близко сошлась со многими советскими девушками и женщинами… и всегда говорила о том, что ее заветная мечта: поехать в Россию, чтобы работать там не словом, а делом, и чтобы на родной земле слиться с родной церковью… Ее не пугало официальное неверие, а лишь душевная узость, черствость. Часто матушка радостно говорила о русской молодежи, ищущей знаний, любящей труд, полной жертвенности для блага будущих поколений. Как-то на перекличке, она заговорила с одной советской девушкой и не заметила подошедшей к ней женщины SS. Та грубо окликнула ее и стеганула со всей силы ремнем по лицу. Матушка, будто не замечая этого, спокойно докончила начатую по-русски фразу. Взбешенная SS набросилась на нее и сыпала удары ремнем по лицу, а та ее даже взглядом не удостоила. Она мне потом говорила, что даже и в эту минуту никакой злобы на эту женщину не ощущала: “Будто ее совсем передо мной и нет”»218.
10 января 1945 г. ослабевшую и больную монахиню перевели в Югендлагерь, но после селекции возвратили в Равенсбрюк. 31 марта 1945 г., в канун Пасхи, мать Мария (заключенная № 19263) была казнена в газовой камере концлагеря Равенсбрюк. Согласно имеющемуся свидетельству, она заменила собой еврейскую девушку, которой была уготована смерть, и, поменявшись с ней куртками, добровольно пошла в газовую камеру219. По другой версии, состояние здоровья монахини после долгой болезни дизентерией оказалось таким, что по лагерному методу «селекции» она была обречена на уничтожение, и ее отправили в газовую камеру220.
«В личности м. Марии, — отмечал знаменитый русский философ Н.А. Бердяев в статье “Памяти монахини Марии”, — были черты, которые так пленяют в русских святых женщинах, — обращенность к миру, жажда облегчать страдания, жертвенность, бесстрашие… Была еще одна черта у м. Марии, которая играла огромную роль, и с которой связана ее гибель. У нее была страстная любовь к России и русскому народу. Последний период ее жизни, период войны, был весь окрашен в цвет страстного патриотизма, который принимал крайние формы. Исключительная любовь к России, русской земле и русскому народу делали ее часто несправедливой к Западу и западным течениям. Ее мироощущение можно назвать революционным славянофильством. Мать Мария во время оккупации была настоящей резистанткой. Помощь евреям. У меня было впечатление, что она стремилась к жертве и страданию, она хотела умереть за русский народ. Конец ее был героический. В германском концентрационном лагере она нашла для себя религиозную деятельность, которая, вероятно, ее больше удовлетворяла, чем деятельность в мире свободном… Я очень любил м. Марию»221.
«Все те, кто ее знал или соприкасался с нею в тюрьме или лагере, — вспоминала С.В. Носович, — надолго сохранят ее яркий, незабываемый и столь редкий образ интеллигентной русской женщины, ставшей по настоящему деятельной христианкой, расточавшей в самые горькие минуты духовную помощь и поддержку всем, кто только к ней приходил за ними»222. Последняя иконописная работа матери Марии была выполнена в концлагере Равенсбрюк: на вышивке изображена Богоматерь, держащая Младенца Христа, уже распятого на Кресте. После этой выдающейся женщины также осталось большое литературное наследство, прежде всего стихотворения, поэмы, мистерии и религиознофилософские произведения, в частности известный труд «Типы религиозной жизни»223.
В начале 1980-х гг. два видных еврейских общественных деятеля — Лев Поляков и Георгий Веллере — решили ходатайствовать перед Мемориальным центром памяти жертв Холокоста и институтом Яд Вашем в Иерусалиме о присуждении матери Марии и священнику Димитрию Клепинину звания «Праведник народов мира» (оно дается людям, помогавшим евреям избежать преследования нацистов в годы Второй мировой войны). Л. Поляков и Г. Веллере обратились к вдове священника — Тамаре Федоровне Клепининой, прося ее найти евреев, спасенных благодаря помощи членов «Православного Дела», и попросить их письменно засвидетельствовать о том, что именно выдача документов о крещении или укрытие в домах «Православного Дела» спасли их от уничтожения.
 
Тамаре Федоровне было неудобно этим заниматься, к тому же многие уцелевшие евреи разъехались по различным странам мира. Тогда Л. Поляков и Г. Веллере сами принялись за поиски и за несколько лет собрали увесистый сборник документов на рассмотрение института Яд Вашем. И в 1985 г. монахине Марии (14 января) и отцу Димитрию (16 июля) было присвоено звание «Праведник народов мира» (к сожалению, его до сих не присвоили Юрию Скобцову). 15 июля 1986 г. вдову и дочь священника Димитрия Клепинина пригласили в посольство Израиля во Франции, где генеральный консул вручил им аттестаты на имя матери Марии и отца Димитрия. Через несколько недель Елена Клепинина и ее дочери Татьяна и Светлана посетили Иерусалим, где состоялась торжественная церемония, в ходе которой на аллее «Праведников народов мира» были посажены мемориальные деревья с именами обоих мучеников224.
7 мая 1985 г. указом Президиума Верховного Совета СССР монахиня Мария (Кузьмина-Караваева) была награждена орденом Отечественной войны II степени (посмертно). В 1992 г. в селе Юровка под Анапой, на могиле предков матери Марии произошло символическое захоронение праха из концлагеря Ра-венсбрюк. 9 февраля 2003 г. на месте бывшего общежития матери Марии — дома «Православное Дело» (Париж, ул. Лурмель, 77) была установлена мемориальная доска225.
Приведенный пример помощи евреям со стороны духовенства русского Западно-Европейского экзархата во Франции является далеко не единственным. Так, например, протоиерей Борис Георгиевич Старк (2 июля 1909, Кронштадт — 11 января 1996, Ярославль), служивший в 1941–1952 гг. помощником настоятеля русской Успенской церкви при кладбище и Свято-Николаевской церкви при русском старческом доме в г. Сент-Женевьев-де-Буа, в своих воспоминаниях об отце Димитрии Клепинине писал: «Вечная память незабвенному о. Димитрию. Запомнился мне очень один с ним разговор… Мы шли из церкви РСХД по улице Оливье-де-Серр (РСХД — это Русское Студенческое Христианское Движение, к которому до войны мы оба были очень близки). Отец Димитрий говорит мне: “Ты видишь, какие начинаются гонения на евреев? Еще нет того, что делается в Германии, но надо ждать, что и у нас будет нечто подобное, и мы заранее должны знать, что нам делать!” Мы оба были убеждены, что в случае нужды надо будет помогать евреям, как крещеным, так и некрещеным, но ищущим нашей помощи. Мне, как живущему в Русском Доме Сент-Женевьев-де-Буа, меньше было поводов и возможностей это намерение применить в жизнь (хотя и в Сент-Женевьев кое-что делалось в этом плане), а вот о. Димитрий, живший в центре Парижа и служивший в церкви общежития “Православное Дело”, основанного матерью Марией, был в самой гуще событий, и ему с матерью Марией пришлось не только много делать, чтобы спасать евреев во время оккупации, но и погибнуть за это»226. К сожалению, отец Борис скромно умолчал, в чем конкретно заключалась его деятельность по спасению евреев в Сент-Женевьев-де-Буа.
Об участии в спасении еврейской семьи в оккупированной Франции говорится в воспоминаниях протоиерея Олега Болдырева. В июне 1939 г. он был назначен митрополитом Евлогием настоятелем русского прихода в Дайв-Кобурге, осенью призван во французскую армию и летом 1940 г. попал в немецкий плен, из которого вышел на свободу 31 марта 1941 г. Вскоре Владыка Евлогий назначил отца Олега служить в домовой церкви Св. Спиридона в одном из парижских пригородов (Rueil-Malmaison), где он и проживал вместе с женой и детьми. О дальнейших событиях священник вспоминал так:«.. Однажды к нам прибежала подруга бабушки Галины Васильевны, еврейка, сильно взволнованная. Жила она недалеко от нас и во время тревоги забыла затемнить окно в своей комнате. Боясь ареста, она оставалась у нас многие месяцы… К концу войны бомбардировки окрестностей Парижа все учащались, и мы, вместо того чтобы спускаться в подвал, стали просто собираться в церковь и молиться. Сюда к нам спускались с третьего и второго этажей — русская и итальянская семьи, а иногда поднималась с нижнего этажа и еврейская… Однажды в нашем квартале была облава: немцы искали спустившегося парашютиста. Ходили по домам, зашли и к нам двое. Я провел их в церковь… Выходя, они спросили: “Кто живет в доме?” Я сказал: “Наверху русские эмигранты, потом итальянцы и мы”. Проходя мимо дверей, где жили евреи, указал вниз: “А там подвал” — и они вышли в сад. Радость у евреев была неописуемая. Ведь их могли бы арестовать, проверив документы!»227 Эта еврейская семья осталась жива. Протоиерей Олег Болдырев до 1948 г. служил во Франции, а затем переехал в Канаду и до 1987 г. был настоятелем русских храмов в Монреале и Оттаве.