Никто, кроме тебя (СИ)

Обычно дни рождения я отмечала дома. Даже в прошлом году притворилась больной и специально удрала посреди недели в Ч***, жаль в этом на такое даже рассчитывать не приходилось. И бабушку с работы не отпустили: в период сезонных ОРВИ подменить её было некому, поэтому пришлось справляться с приготовлениями в одиночку. По традиции утро моего дня рождения начиналось с торта. Мне нравились бисквитные, с орешками, ананасом или апельсином, щедро украшенные розочками из белкового крема, но без безе и варёной сгущёнки. Последние два компонента я терпеть не могла с детства, а вот к суфле относилась вполне спокойно.
Поэтому тортом я решила озаботиться с вечера и, убрав его в холодильник, преспокойно включила телевизор и начала писать простенькую программу на Си++. Программирование по-прежнему давалось мне с трудом, но я, сжав зубы, прикладывала массу усилий, чтобы избавиться от этой проблемы.
В дверь позвонили. Часы показывали начало двенадцатого, и я, немного удивившись, накинула банный халат и поплелась к дверям. Под халатом на мне была надета пижама, которую подарила Вера на прошлый день рождения. Серая длинная футболка и короткие такого же цвета клетчатые шорты. Я любила её за удобный круглый воротник и приятную на ощупь хлопковую ткань, но терпеть не могла за принт в виде огромного рыжего кота по центру и надпись «Возьми меня на ручки».
Крутанув замок и оставив цепочку, я увидела за дверью Романа. Он стоял на пороге, слегка пошатываясь, в коричневой кожаной куртке, полосатом, давно вышедшем из моды шарфе и, как обычно, даже без намёка на шапку.
Я смотрела на него и не могла отвести взгляда. Последний раз мы виделись ровно два месяца назад, и я боялась, что, если моргну или задышу слишком громко, он исчезнет, точно снежинка на ладони.
– Мне нужен шуруповёрт, – произнёс он, заходя в квартиру и снимая ботинки на коврике у дверей.
Отойдя чуть в сторону, я дважды хлопнула глазами и почувствовала резкий запах алкоголя. Роман был пьян и, по всей вероятности, пьян неслабо.
– Мне нужен шуруповёрт, – повторил он, окинув меня взглядом сверху до низу. – Ты не находила случайно, когда вещи разбирала? А то он с лета тут лежит.
Я хлопнула глазами ещё раз и интенсивно замотала головой. Честно говоря, я не имела ни малейшего представления о том, как выглядит этот самый шуруповёрт.
– Ладно, сам посмотрю, – И, махнув рукой, Роман прошёл к кладовке с инструментами Николая Андреевича.
Однако надолго его не хватило. В тепле его «повело» буквально минут через десять, и он схватился за стенку, чтобы не упасть.
– Воды можешь принести?
– Может, лучше чаю или кофе?
Смущённо потерев руки, я поправила на груди халат. Роман пожал плечами, но в кухню всё же прошёл. Движения его были рваными и неровными. Я достала из шкафа заварку и включила под чайником газ. Роман сел на табуретку и, поставив локти на стол, обхватил голову руками.
– Обычно вечер двадцать седьмого февраля я проводил здесь. В этой квартире, а у плиты точно так же, как ты, суетился Николай Андреевич.
– Двадцать седьмого февраля праздник какой-то? – удивилась я, засыпая в заварочный чайник чай.
– Праздник… – Роман усмехнулся и посмотрел на потолок. Рядом с люстрой образовалось крохотное коричневое пятнышко и, почесав нос, я подумала о том, что завтра его нужно будет обязательно оттереть. – Только лет пять назад не удалось: выдалось ночное дежурство, а ещё в самом начале. Я тогда принимал домашние роды.
– Ммм, – промычала я, не представляя, что обычно говорят в таких случаях. Вода в чайнике закипела, и я поспешила залить ей заварку.
– Я тогда бросил университет и вообще не собирался связывать свою жизнь с медициной, а поздно вечером, примерно часов в десять или одиннадцать, наткнулся на женщину. У той начались схватки прямо на улице, а «скорая» никак не ехала. Пришлось вести её к себе домой. Ночью она родила девочку. Мёртвую девочку. Понимаешь, мёртвую? – Роман с силой ударил кулаком по столу и посмотрел на меня. – Я знал, что её не спасти, но все равно за неё боролся. И она задышала. Представляешь, задышала! Резко так… Я сам не понял, как это произошло. Её мать тогда сказала, что я замечательный доктор. Представляешь, так и сказала: «Ты замечательный доктор». А я в тот момент вообще был никем.
 
– И что теперь с этой девочкой?
Я присела на табуретку рядом и поставила перед ним чашку крепкого только что заваренного чая.
– Не знаю. Ничего не знаю ни о ней, ни о её матери. Я обидел её сильно. Потом. Несколько лет спустя, и она уехала. А той девочке, наверное, сейчас примерно столько же, сколько тебе.
– Выпейте чай, – мягко сказала я и пододвинула чашку. – Вы ели сегодня?
Он посмотрел на чай и покачал головой.
– Хотите? Правда, у меня только торт. Бисквитный, с белковым кремом.
– Ну, давай свой торт.
Я отрезала четверть и положила на блюдечко. Роман вставил в него чайную ложку, отломил кусочек, но до рта так и не донёс.
– В ту ночь я почему-то решил, что всесилен, что мне всё по плечу и что Наташа была права, когда говорила, будто из меня выйдет хороший врач. Стал хирургом, и в мою смену ни разу, слышишь, ни разу за тринадцать лет никто не умирал. До сегодняшнего дня.
Сглотнув, я схватилась за край стола и сжала зубы. Глаза у Романа были мутными и с большим количеством красных прожилок. Он несколько раз пытался поднести чашку с чаем к губам, но всякий раз промахивался.
– Женщина, молодая, двадцать три или двадцать пять. Ножевое ранение в живот. Разрыв селезёнки. Бытовая ссора. Я не первый раз такое видел и думал, что там нечего делать, а она взяла и умерла. А знаешь, что самое скотское? – Он дёрнул подбородком и прикрыл глаза, как от сильной боли. – Что её тоже звали Наташей. Казанцева Наталья Петровна. Я это имя надолго запомню. С неё началось моё персональное кладбище.
Мне захотелось встать, прижать его голову к своей груди и, обняв за плечи, долго-долго гладить по макушке и шептать что-то доброе и ободряющее. Что всё образуется и завтра уже будет легче и дышать и просто смотреть на мир. Но я не могла, и, сжав ладони в кулаки, буквально пригвоздила себя к табуретке.
Так мы и сидели молча, пока он не встал и, всё так же пошатываясь, побрёл к дверям. Вскочив с табуретки, я пробежала вперёд и преградила ему дорогу.
– Думаю, Вам не стоит садиться за руль в таком состоянии. Вдруг гаишники остановят, или в аварию попадёте. Останьтесь. Останьтесь сегодня здесь.
Оголив ряд ровных белых зубов, он потёр глаза и тихо рассмеялся.
– То есть ты хочешь, чтобы я остался? Здесь? С тобой?
Я кивнула и, быстро развернувшись, вошла во всё ещё открытую комнату Николая Андреевича.
– Шуруповёрт я поищу с утра, а Вы пока посидите на диване. Я постелю Вам.
На возню в шкафу ушло не больше двух минут, но, когда я собрала подушку, одеяло и комплект постельного белья, Роман уже мирно посапывал на диване. Во сне его лицо разгладилось, стало более молодым и спокойным, словно все печали и тревоги, что постоянно вились вокруг, растворились в воздухе. Надев на подушку наволочку, я легонько подложила её ему под голову и укрыла одеялом.
Хотелось коснуться его щеки, погладить по волосам и взять за руку, но я чувствовала, что не имею на это право и, выключив свет, на цыпочках выскользнула из комнаты.
В ту ночь я спала сном без сновидений. Крепко, спокойно и ни разу не проснувшись и, скорее всего, встала бы по будильнику, если бы около шести утра в прихожей что-то не грохнулось с шумом упавшего на асфальт слона. Ничего не понимая, я вскочила с кровати и босиком побежала к входной двери. На пороге стоял полностью одетый Роман, а около его ботинок валялась полка для шапок. По-видимому, именно она и стала причиной такого грохота.
Переведя взгляд с полки на меня, Роман приподнял левую бровь так, что та почти коснулась волос у лба. Руки его больше не дрожали, глаза смотрели спокойно ‒ от вчерашней красноты не осталось и следа.