Гарвардский баг (СИ)
— Не продала, — покачала головой, когда родительница прервалась на мгновение, чтобы вдохнуть и начать заново. — Банкиры мне не интересны.
— А кто тебе интересен, Славка? — тут же снова нахмурилась родительница. — Тебе двадцать семь, ты…
— Знаю, умру старой девой в окружении котов. Хороший вариант, мне нравится.
— В доме нужен мужик, — еще сильнее скривилась она, — чтобы гвоздь забить, чтобы розетки тебе чинить, чтобы…
— Мам, во-первых, розетку я могу починить и сама, а во-вторых, чтобы забить гвоздь, положить плитку в ванной и для чего там еще нужен мужик, есть специально обученные люди. Платишь пять тысяч, и они делают все за час: молча, аккуратно, быстро, и мне не нужно будет сносить им мозг неделю, готовить борщ, раздвигать ноги. А вообще тебе не кажется, что это какое-то совершенно потребительское отношение? — склонила я голову набок.
— А секс, Слава? — попробовала матушка достучаться до меня. — За него ты тоже будешь платить? А внуки, замужество…
— Чтобы родить ребенка, мужика заводить тоже необязательно, с сексом немного сложнее, конечно, но, поверь, я в состоянии справиться с задачей без твоей помощи.
— Ты меня расстраиваешь, Слава, — скривилась родительница, нарочито тяжело вздохнула, карие глаза влажно заблестели.
О да, знаем, проходили. Еще немного и она театрально схватится за сердце.
— Я же хочу, чтобы у тебя был кто-то, кому…
— Мам, пожалуйста, — взмолилась я. — У меня все хорошо, правда. Давай ты просто не будешь меня так подставлять, хорошо? Не надо больше сыновей-твоих-подруг.
— Славка, — хлопнула мама холеной рукой по столу.
— Мама, — улыбнулась я.
Она закатила глаза, обессиленно откинулась на спинку плетеного кресла. Полы шелкового халата немного разошлись, обнажая точеные ключицы и изящную шею, свет мягко струился по ее лицу, ложился на скулы. Вот и не скажешь, что ей почти пятьдесят. Все еще красива, беззаботна и… все еще инфантильна.
— Черт с тобой, Славка, — махнула она царственно рукой. — Но мне было бы спокойнее, если бы ты…
О, нет. Это грозит рекурсией.
— Да, мам, я тоже тебя люблю, — поспешила я ее оборвать. — Лучше скажи, ты в последнее время что-то кому-то рассказывала обо мне? Делилась какой-то личной информацией?
Матушка недоуменно склонила голову набок, похлопала накрашенными ресницами.
— Личной?
— Адрес, место работы, номер телефона, какие-то мои контакты кому-то давала? — поспешила объяснить я, выбивая дробь пальцами на столешнице.
— Почему ты спрашиваешь? Что-то случилось? — тут же нахмурилась родительница.
— У нас небольшая утечка, — ободряюще улыбнулась, пожимая плечами. Очень старалась, чтобы голос и лицо не выдали. В мои планы не входило говорить ей правду. Зачем? Чтобы нервничала, чтобы хваталась за сердце уже по-настоящему? Нет, спасибо. Мама-в-панике… Ну сильно такая себе история. Я в обычном-то ее состоянии с трудом выдерживаю зашкаливающую эмоциональность…
— Утечка? — подозрительно сощурилась мама.
— Да, — кивнула уверенно. — Ничего серьезного, но проверить надо. Так что?
— Нет. Никому ничего не говорила. Даже Наташе твой номер не дала, ты же знаешь…
— Ты уверена? — снова перебила ее, не давая думать в ненужном мне направлении. — За последние пару месяцев? Постарайся вспомнить, пожалуйста, это важно, и сэкономит мне кучу времени. Может, с кем-то разговорилась в самолете, в отеле, может, с новыми соседями? Любовником?
— Нет, Слав, — снова уверенно кивнула она.
— Хорошо, мам. Спасибо, — я снова улыбнулась. — И не говори никому, ладно? Даже своему новому мужику, — и, видя, как она напряглась, поспешила добавить: — У нас старт скоро, мам, программа, о которой я тебе рассказывала, очень важно, чтобы…
— Да поняла я, поняла, — тут же замахала матушка руками, а я скрыла от нее улыбку. — Избавь меня от занудства.
Мамин криптонит — мои разговоры о работе, она их терпеть не может, потому что ничего не понимает. Единицы и нули навевают на нее смертельную тоску.
— Ладно, — кивнула покладисто. — Мам, мне спать пора, а то завтра не встану, — развела я руками в стороны. — Неспокойной тебе ночи.
— А тебе спокойной, — мягко улыбнулась она. — Вообще, задумайся о том, что, по идее, все должно быть наоборот, — она заливисто рассмеялась и махнула рукой, отключаясь, а я выдохнула и откинулась на спинку стула.
Надо, конечно, проверить. Мама могла и забыть или не придать значения. Но это можно сделать и завтра, как и позвонить отцу, а сегодня…
Сегодня надо все-таки просмотреть, что нашла Энджи, и дождаться результатов по видео. И я открыла файлы, которые нашла ИИ в сети.
Всего около десятка статей, региональные СМИ, не больше пары абзацев, как правило.
Светозар Алексеевич Сухоруков.
Он смотрел на меня с цветных и слишком ярких фотографий, не улыбался, скалился. Зеленые глаза с прищуром, выбрит, коротко острижен, лицо, изъеденное морщинами. Где-то спокойное и даже расслабленное, где-то закрытое, где-то напряженное. Ассиметричные черты, слишком крупные и на удивление совершенно незапоминающиеся.
Обычный мужик.
Он не отталкивал, не настораживал, не напрягал. Дядька и дядька. Каких сотни и тысячи в любых городах, на любых континентах. Обычный работяга, почти средний класс. Опрятный, нормальный, среднего роста, среднего возраста. Мимо такого проходишь в толпе, забываешь тут же, даже если говорила, не обращаешь внимания, когда он стоит рядом. Рядом с ним ничего не чувствуешь и ни о чем не подозреваешь.
Вот только я не могла на него смотреть. И не смотреть не могла. Я вцепилась пальцами в край стола, сжала. Руки, челюсти, чтобы не заорать, сама сжалась.
И память-сука опять подкинула запахи и фантомные ощущения. Холод, ползущий от лодыжек к пояснице, шорох мелкого гравия, сырость и ржавый металл на языке, плесень. Окружающий реальный мир начал размываться и таять, уступая место воспоминаниям и прошлым страхам. Не было больше моей кухни. Из ее стен, пола и потолка начало проглядывать и просматриваться другое место, другое пространство. Совершенно чуждое этому времени, моему дому. Пугающее меня до истерики, до судорожного дыхания, до гула в ушах.
Темные, покатые стены, неровный пол, шершавые прутья. Скрип, шелест, шум воды. Мое-чужое имя, сказанное хриплым шепотом в ухо «Стася, потерпи, Стася».
И новая волна дрожи по телу и боль в мышцах такая, что скручивает и дергает, и тело закаменевшее, спина настолько прямая, настолько напряженная, что взрывается болью.
А он смотрит… Смотрит на меня с этих фотографий, и пальцы его словно снова на моих руках, и оскал животный, дикий, будто еще шире.
— Я не боюсь тебя больше, — прохрипела в тишину кухни. Дернулась. Прикусила нижнюю губу до боли, впиваясь зубами все сильнее и сильнее, пока кровь не побежала по подбородку. Моргнула. Смогла пошевелиться и отвести взгляд, смогла расслабить сведенные мышцы, вдохнуть нормально, а не урывками, сквозь спазмы в горле.
А потом оглядела кухню. Мою кухню, напомнила себе, где я, когда я. Вернула взгляд к фотографии. Только так и не смогла заставить себя вчитаться в текст. Отпустившие столешницу пальцы мелко дрожали, кровь из губы текла по подбородку.
— Энджи, расскажи что-нибудь, — прохрипела, проталкивая ком в горле. Он ухнул куда-то в желудок и впился в ткани, мышцы, вонзил иглы в нервные окончания.
— Прочитать сводку новостей, княгиня Станислава?
— Да, давай, — кивнула отрывисто, стирая кровь. Было все равно, мне нужен был какой-то раздражитель. Что-то, что возвращало бы меня в реальность, помогало бы удержаться в ней.
— Директор Стонберри Дмитрий Павлов объявил сегодня о перезапуске… — начала ИИ, и я с шумом выдохнула. Снова вдохнула. Глубоко и длинно. Опять выдохнула.
Вслушивалась в слова Энджи, продолжая контролировать дыхание и понемногу пусть и не успокаиваться, но, по крайней мере, воспринимать окружающую действительность без желания закричать. Снова видела свои стены, свой пол, привкус ржавчины на языке стал глуше.