Кристина

Но вот они стали уменьшаться и стали такими же далекими, как и остальные, расстояние между нами становилось все больше, и я вдруг взмыла в воздух и полетела прочь — прочь от них всех, и я помню, что вдруг почувствовала облегчение, но в то же время я плакала, повторяя: «Боже всемогущий! Боже всемогущий!»
  
Глава девятая
 
Не знаю, сколько времени прошло с того момента и до тех пор, когда я вновь открыла глаза. Первое, что я увидела, было лицо Сэма. Голова болела, тело одеревенело, я была не в состоянии повернуться. Скосив глаза, я увидела Дэвида и сразу вспомнила о Констанции. Но я не могла спросить о ней, потому что чувствовала страшную усталость.
— Спи, — мягко произнес Сэм.
Я закрыла глаза и уснула.
Когда я вновь открыла глаза, то опять увидела лицо Сэма.
Но на этот раз с ним стояла и Констанция. Она очень нежно улыбалась мне, наклонилась и поцеловала, закрыв от меня сверкающую белизну больничной палаты. Я опять уснула.
Беда была в том, что я постоянно спала — люди приходили и уходили, доктора и медсестры, перевязывая мне голову, разговаривали со мной, спрашивали что-нибудь вроде: «Может, вы хотите сесть?» Я не хотела садиться, а закрывала глаза и погружалась в сон. Я знала, что отец жив, в тот вечер у него был сердечный приступ, что с Констанцией все в порядке — ведь я видела ее, а потому мои страхи за нее развеялись, — что Дон находится там, где он не может причинить вреда ни мне, ни ей по крайней мере какое-то время — об этом мне сообщил Сэм. Как-то вечером он сел возле моей кровати и зашептал:
— Кристина, послушай. Больше не о чем беспокоиться. Теперь он ничего не может тебе сделать.
Помню, с трудом выдавила из себя слово-вопрос:
— Мертв?
— Нет, пошел по этапу.
Битва, похоже, окончилась, и можно было отдыхать. Мне хотелось, чтобы этот отдых продолжался вечно.
Я плохо помню, как меня перевезли из больницы в дом Сэма. Для меня это значило лишь перемену постели. Я плохо помню и другие события: до того самого полудня, когда я услышала голос доктора и, открыв глаза, посмотрела вдаль — по ту сторону долины стояли Фенвикские Жилища, где все и начиналось. Потом я стала думать, вспоминать все от самых первых дней, в то же время задавая себе вопрос: зачем мне это надо? Почему я не даю себе покоя?
Лишь когда я вспомнила все до последнего момента, я поняла, что меня тревожит некая мысль, что-то такое, что мне очень хочется знать. Мне хотелось получить ответ на совсем простой вопрос: сколько лет получит Дон Даулинг? Достаточным ли будет этот срок для того, чтобы мне стоило жить дальше, или его хватило бы лишь для того, чтобы подготовиться к новому сражению. Но в одном, несмотря на путаницу и беспорядочность своих мыслей, я была уверена твердо — в том, что не стану готовиться больше ни к каким битвам. Доктор был прав — все битвы, на которые я была способна, я уже прошла. Я не была создана для борьбы, я была слабой женщиной, во мне не было для этого никаких сил.
Проводив доктора, Сэм вернулся в комнату. Он очень удивился, когда увидел, что я сижу в постели и, широко раскрыв глаза, смотрю в сторону долины.
— Тебе лучше? — спросил он так поспешно, что это даже чуть-чуть задело меня.
Я подняла руку, коснулась его и смотрела на него долго-долго. Потом шепотом попросила:
— Скажи мне, Сэм. Когда… когда ты будешь знать?..
Я не закончила. Он опустил глаза и крепко сжал мою руку.
— Все уже окончилось.
— Когда?
— Три дня назад.
— Три дня назад? — я пристально смотрела на него, чувствуя, что даже в моем взгляде читается страстное желание знать ответ. Сэм дважды облизнул губы, прежде чем сказал:
— Если ты в состоянии это читать, я принесу тебе газету, — он снова смотрел на меня.
— Я в состоянии.
Он принес газету и вышел из комнаты, а я принялась медленно-медленно читать. Я читала о смелом и сильном Сэме, испытывая одновременно изумление и какой-то страх, я читала о его готовности принести себя в жертву ради других, чувствуя, как по моим щекам катятся слезы: ведь он, словно наручниками, сковал свою совесть на всю оставшуюся жизнь.
 
Воспаленными глазами я снова и снова перечитывала подробности суда. Я не останавливалась на описании психических отклонений Дона, поскольку и без газеты хорошо знала их. Мое внимание привлек абзац, излагающий свидетельские показания Сэма и реакцию на них Дона. Вмешалась ли в этот момент некая высшая сила, которая позволила вынести приговор «виновен, но действовал в состоянии безумия»? Дон был обвинен в покушении на мою жизнь и убийстве своего сообщника Реджинальда Шоли, с которым он дрался за револьвер. Как ни убедительно звучали показания Сэма, ни одного слова правды в них не было.
Я подняла голову и снова посмотрела в окно. Перед моим мысленным взором встала четкая картина: Сэм сражается с коротышкой за револьвер, а Дон лежит на полу без сознания. Я точно знала, что не Дон стрелял в меня и что он никак не мог застрелить своего дружка.
Сэм, который столько лет ждал подходящего момента, ни секунды не колебался и не спрашивал себя: «Что мне делать?» Револьвер, вероятно, выстрелил сам, пока Сэм боролся с коротышкой.
На любом суде ему было бы нечего бояться — это была самозащита. Более того, попытка Дона захватить в заложники Констанцию, а также довольно большая сумма краденых денег, обнаруженная у этих двоих, и так уже были достаточным основанием упрятать Дона на некоторый срок. Но в этом случае всегда существовала бы опасность его возвращения. Поэтому полиция обнаружила в его руках револьвер и опасную бритву, а рядом — молодую девушку, которую он пытался похитить. Это намерение, писала газета, ему не удалось осуществить только благодаря неожиданному вмешательству его брата, который ударил его сзади деревяшкой. По крайней мере, хоть это было правдой.
Вообще статья была просто великолепным чтивом, каким обычно полны воскресные газеты; простые люди, как правило, твердо уверены, что ничего подобного с ними случиться не может. Но мы тоже были простыми людьми, и с нами это случилось. А впрочем, нет, Дон не был обычным человеком. Он был порождением зла и порока. И хотя теперь ему предстояло сидеть в тюрьме Ее Величества, я знала, что он всегда останется с нами, что он никогда не даст уснуть совести Сэма. И с каждым годом она будет тревожить его все сильнее.
Одному такое вынести невозможно. Сэм не должен остаться один со своей ношей. И, сознавая это, я поняла, что мне надо жить и любить его и вести свою личную борьбу с пристрастием к бутылке…
Сэм никогда не спрашивал меня, что я запомнила из событий той ночи, а я никогда не рассказывала ему. Я была перед ним в долгу. В большом-большом долгу. Теперь Сэм для меня все равно как Бог. Пусть другие судят его как хотят, а я буду лишь любить его, потому что только в любви мое избавление.
Сэм стал для меня Всемогущим Богом. И пусть Всемогущий, что живет на небесах, станет единственным судьей того, кто заменил его на земле.