Кристина

— Я только что видел молодого Рекса Уотсона. Они получили немного говядины, и, если ты пойдешь сейчас, обещал подобрать тебе хороший кусочек.
Я раздраженно вздохнула. Хороший кусочек или нет, но нам все равно положен паек на двоих. Отец любил говядину, а за последние три недели у нас ее вообще не было. Наверное, он почувствовал мое состояние, потому что сказал:
— Да ладно, дорогая, не имеет значения.
— Я пойду, — проговорила я. — А как быть с обедом?
— Я займусь им, детка. Что там у нас?
— Тушеное мясо, и еще я хотела сделать клецки.
— Нашла о чем беспокоиться — о клецках. Лучше иди посмотри, что и как. К тому же и прогуляешься.
В другое время такая прогулка, может, и доставила бы мне удовольствие, но в тот момент мне было не до развлечений. Я просто поднялась к себе в комнату, причесалась и накинула приличное пальто на свою рабочую юбку и блузку. В последнее время я опять стала интересоваться своей внешностью и частенько пользовалась губной помадой. Я сказала себе, что должна оставаться опрятной и аккуратной, пусть тетя Филлис и окрестила это «расфуфыриванием».
Теперь я завязывала волосы пучком на затылке, и солдаты, проезжавшие мимо на грузовиках, кричали мне: «Привет, златовласка!» Это было все-таки лучше, чем распеваемое на все лады «И златые волосы падали на спину ей».
День был ветреным, холодным и угрюмым. Помню, торопливо шагая по берегу реки, я подумала: «Если пойдет дождь, белье не высохнет'и за неделю».
С этими невеселыми размышлениями я пересекла мост и направилась к Клемент-стрит, где находился мясной магазин. Но сначала мне надо было миновать место расположения авиационной части — туда прямиком отправлялись с соседней железнодорожной станции и летчики, и снаряжение. Двухстворчатые ворота открывались в огромный двор, и, проходя здесь раньше, я иногда видела Томми Тайлера, въезжавшего на территорию части, или выезжавшего с нее, или помогавшего грузить на свою машину ящики и оборудование — он работал механиком.
В тот день я заметила его возле ворот. Он разговаривал с кем-то, стоявшим по другую сторону его нагруженной машины. Метрах в трех от него я поздоровалась:
— Привет, Томми.
Он быстро повернул голову и хотел было приветственно поднять руку, но потом спохватился и вновь отвернулся к своему собеседнику.
Его поведение подсказало мне, что он разговаривает с офицером и чуть не проявил из-за меня оплошность. Поколебавшись, я решила все-таки не останавливаться, как вдруг человек, с которым разговаривал Томми, выглянул из-за машины. Одна моя нога так и осталась занесенной в воздух, а вторая словно приклеилась к земле. Долго, страшно долго я опускала ногу, и когда это мне, наконец, удалось, носки моих туфель указывали в сторону территории части. В следующую секунду я шагала в сторону грузовика, а навстречу мне шел Мартин.
Что есть человеческие эмоции? Из чего они сотканы? Где зарождаются? Действительно ли сердце может «подпрыгнуть» в груди? Как получается, что, увидев лицо человека, услышав его голос, ты ощущаешь такую благодарность Богу, что понимаешь: впервые в жизни ты молишься по-настоящему, ты любишь Господа и хочешь восхвалять его, потому что он единственный поддерживал твою мечту, он единственный мог проникнуть за рамки здравого смысла, готового убить надежду.
— О, Кристина! — это был тот же самый голос, который — словно минуту назад — произнес: «Ты — как звезда, сияющая на куче мусора».
— Привет.
Почти пять минут ежедневного, ежемесячного томления — а я смогла произнести одно-единственное слово.
— Ты не изменилась, я сразу же узнал тебя. Как дела?
— Очень хорошо, спасибо.
Боже милостивый. «Очень хорошо, спасибо» — вместо того чтобы броситься в его объятия и закричать: «Мартин! О, Мартин, ты вернулся. О, мой Мартин, я знала, что ты вернешься!». «Очень хорошо, спасибо»— вот и все, что я смогла выдавить из себя.
— Куда ты идешь? Найдется свободная минутка?
Могла ли я сказать, что спешу в мясной магазин, куда на этой неделе завезли мясо?
— Надо сделать кое-какие покупки. Да, у меня найдется минутка.
 
— Отлично, — он одернул полы своего кителя, повел шеей, высвобождая ее из воротничка, и я увидела, что он растерян, очень растерян. Мне хотелось закричать: «О, Мартин, да не смущайся же ты, позабудь ту ночь. Нет, не ночь, а то, как ты убегал от священника, словно перепуганный кролик».
— Пойдем выпьем, — он небрежно взял меня за руку и повернул к себе лицом. — Куда ты обычно ходишь?
По-видимому, он решил, что я не могу не посещать питейных заведений. Ну что ж, в этом не стоило искать признаков пренебрежительного отношения ко мне — в те дни многие девушки, и приличные девушки, наведывались в бары. Я тоже жила в этом мире, но не была частью его. С тех пор как Мартин последний раз коснулся моей руки, как мы, смеясь, катались по траве, я жила как монашка, я словно умерла.
— Куда хочешь, — улыбнулась я.
— Я знаю одно тихое местечко. Пошли.
Он торопливо потянул меня за собой, словно у нас осталось совсем мало времени. Мы миновали какую-то аллею, Мартин толкнул дверь и по коридору провел меня в комнату, где ярко горел камин. Там стояло с полдюжины покрытых стеклом столиков с металлическими ножками. В помещении сидела только одна парочка — офицер и нарядно одетая женщина с сильно накрашенным лицом. Мартин усадил меня в углу, спиной к стене, и сел напротив.
— Что будешь пить?
«Лимонад», — хотела сказать я, но передумала.
— О, что угодно.
— Джин… джин с лимонным соком?
Я хотела повторить: «Да, что угодно», но искоса брошенный на меня взгляд женщины заставил произнести:
— Да, пожалуй, джин с лимонным соком.
Мартин облокотился о стол, его лицо было недалеко от моего, он смотрел мне в глаза. Я вспомнила, что все было точно так и в тот вечер, которому суждено было стать последним.
— О, Кристина, — шепотом произнес он. — Я так часто думал о тебе.
— Правда? — мягко спросила я, чувствуя, как волны любви, волны безбрежного океана, накатывались на меня и устремлялись к Мартину.
— А ты думала обо мне?
— Да, все время, — ответила я и не опустила при этом глаза.
Робкая улыбка заиграла на его губах, и он шепотом спросил:
— Не могу в это поверить… Ты замужем?
— Замужем? — я скривила лицо и покачала головой. — Нет, — потом тихо произнесла — Я не замужем.
Я не стала задавать ему тот же самый вопрос — знала, что он не мог жениться.
— Ну тогда готов поспорить, что у тебя кавалеров хоть отбавляй.
Беседа начиналась не так, как я себе представляла, но я решила, что он просто желает выяснить, есть ли у меня парень, и безо всяких уверток ответила:
— У меня нет кавалеров. И никогда не было. Так что ты…
Его лицо стало очень серьезным, он быстро моргал глазами, выпрямляясь на своем стуле. Он уже хотел что-то сказать, когда официант принес наш джин. Подав мне бокал, Мартин чокнулся и произнес:
— Твое здоровье.
— Твое здоровье, — произнесла я, попробовав первый в моей жизни джин. По-моему, на вкус он был просто ужасен.
Он пристально посмотрел на меня, потом едва слышно произнес:
— Ты хочешь сказать… что ты… — он опустил глаза и, поворачивая бокал в пальцах, колебался. «Ты никого не знала, кроме меня?»— могла бы закончить я за него.
Я не могла сказать: «У меня была дюжина шансов для этого», хотя это и было бы правдой, точно так же, как я не могла сказать: «Я несколько лет ждала этого дня, чтобы просто увидеть тебя». Но совсем замкнувшись, я бы только расстроила его или даже напугала. Напугать его прежде, чем он увидит Констанцию, — только не это! Я знала: когда Мартин увидит ее, он станет моим навсегда. Я вовсе не думала о том, чтобы поймать его в ловушку. Моей натуре претила подобная хитрость. Я просто верила — и этим все сказано. Мартин был отцом Констанции, я считала его своим мужем. Увидев своего ребенка, он тоже понял бы, что другого мужчины рядом со мной не существовало. Но я пока не упомянула о дочери, может, все-таки немного хитрила. ’