Кристина

— Разговоры о войне? Нет, конечно, нет.
Наверное, я говорила не очень убедительно, потому что она успокаивающим тоном добавила:
— В этой войне не будет никаких газов, то есть если она случится, а Бог видит, на это очень похоже. Немцы видели, что наделали эти газы в последней войне. Они кое-чему научились и не станут поступать опять как безумцы. Хотя этот Гитлер и напоминает маньяка.
Война, война, рытье траншей и противовоздушных убежищ, и подгонка противогазов в этих дурацких маленьких футлярах, и люди, запасающиеся пищей, скупающие все, что только можно, и рабочие в любой отрасли, остающиеся без дела, потому что перестали поступать материалы. Все ждут начала войны. Ронни сказал, что хочет пойти в армию, и посмотрел при этом на меня. Дон Даулинг заявил, что его, Дона, не заберут. Вообще-то шахтеров, работавших в угольных забоях, действительно освобождали от воинской повинности.
А накануне мать послала меня в ломбард в Богз-Энд сдать ее обручальное кольцо и купить про запас консервов… так, на всякий случай, как она выразилась. Потом я сходила в «Вулвортс» и купила ей другое кольцо — все втайне от отца, потому что, сказала она, он бы это не одобрил. Собственная хитрость порадовала мать, я видела это, но не могла разделить ее чувства. Я вообще совершенно отрешилась от того, что происходило в доме или за его пределами, потому что я была мертва.
В воскресенье вечером я отправилась на реку и несколько раз исследовала промежуток от камней до большой излучины, но он не пришел. В зеленой ложбине, окруженной кустами, лежала другая парочка. Наш Ронни, вновь вызвавшийся поискать меня, грубо спросил:
— Что это ты крадешься по берегу? Ищешь себе парня?
Он схватил меня за руку, я сердито вырвала ее и закричала:
— А если и ищу, это не твое дело!
Лицо его на мгновение приняло изумленное выражение, как у отца Эллиса, потом он сказал:
— Ну, я думал, что ты и безо всяких прогулок можешь найти себе кого-то.
Как я уже говорила, вечером, по воскресеньям, берега реки принадлежали влюбленным парочкам, а также парням и девушкам, одержимым одним желанием — «снять» особу противоположного пола. Но когда мы подходили к дому, Ронни уже другим тоном, мягким и заботливым, поинтересовался:
— В чем дело, Кристина? С тобой что-то случилось. Разве мы не можем поговорить с тобой об этом?
Каждый вечер я ходила на реку, а если мне надо было днем по каким-то делам в город, я специально проходила через район более респектабельных магазинов у подножия холма, и мои глаза беспрестанно искали Мартина.
В следующее воскресенье я стояла под теплым моросящим дождем у большой излучины, смотрела на сады на вершине холма и молилась:
— О, Мартин, Мартин, пожалуйста, приди. Я умру, если не увижу тебя. Умру, умру. О, Мартин, Мартин! Прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы он пришел. О святая Мария, ответь на мою молитву.
Но что-то мне подсказывало: он не придет. И все же продолжала спрашивать себя: «Почему? Почему?» Он должен был прийти — хотя бы только потому, что я хотела видеть его, слышать его, чувствовать его крепкие объятия, ощущать на своем лице его взгляд, взгляд, который проникал глубоко-глубоко внутрь. И потом каждый вечер в моем теле стало возникать это настойчивое, пугающее меня томление, которое приходилось гасить усилием воли… О, Мартин! Мартин!
Я повернулась и побрела домой. В этот момент сквозь пелену дождя я увидела чью-то фигуру, но мое сердце не подпрыгнуло радостно в груди, и я не сказала себе: «Это Мартин». Я знала, кто это был. Черная фетровая шляпа, черный плащ, черные брюки, черные туфли… Когда отец Эллис остановился передо мной, я не опустила голову, как в прошлый раз, но все равно отвела глаза и стала смотреть на реку.
— Ну как дела, Кристина?
Сейчас я узнала его голос — он опять стал добрым. Я не поприветствовала его, не сказала ни слова и все же была рада видеть его. Я страстно хотела, чтобы он говорил, потому что это означало, что он сообщит мне какие-то новости о Мартине. Может быть, скажет, что тот отказался жениться на мне. И что в этом удивительного? Принуждение лишило бы наши отношения всей красоты, всего волшебства.
 
Я пошла дальше, и священник повернулся и зашагал рядом. Прежде чем он заговорил, мы прошли немалое расстояние. Сделав, как мне показалось, над собой некоторое усилие, отец Эллис спросил:
— Ты видела этого человека еще раз, Кристина?
— Нет, святой отец.
— Ты правда не знаешь, где он живет?
— Правда, святой отец.
— В тот вечер я зря похвастался, что смогу разыскать его — мне это не удалось. В Брамптон-Хилле, похоже, нет никого с такой фамилией, даже среди приехавших в гости.
Сердце екнуло в моей груди, в желудке защекотало; я повернулась и, изумленно взглянув на него, протестующе проговорила:
— Но он действительно живет там, в одном из домов с садом, что выходят на реку!
— Ты имеешь в виду «Ближний холм» или «Восход» [6]? Что стоят вон там? Я имею доступ в большинство из тех домов — там он не живет. Более того, я вмиг узнал бы этого человека, если бы увидел, — с состраданием глядя на меня, отец Эллис проговорил — О, что же ты наделала, Кристина? Будем надеяться, Бог милостиво обойдется с тобой.
Прижав ладонь к губам, я заплакала:
— Не начинайте опять этот разговор, святой отец. Не надо.
— Ладно, ладно. Но я хочу, чтобы ты пообещала мне кое-что, Кристина.
Я продолжала, спотыкаясь, идти вдоль берега, не обращая внимания на его слова, и тогда он сказал:
— Пообещай мне, что будешь ходить на утреннюю службу каждый день в течение трех месяцев.
Взглядом, лишенным всякого выражения, я посмотрела на него и пробормотала:
— Каждый день я не могу, святой отец: в доме много работы.
— Ну, тогда когда сможешь.
Он вместе со мной перебрался на противоположный берег, мы остановились как раз напротив домов, и в это время увидели, что по склону холма в нашем направлении идут Ронни и Сэм. Отец Эллис, не попрощавшись со мной, отошел, но помахал рукой, и они помахали в ответ.
Когда ребята подошли ко мне, Ронни заметил:
— Что-то он сегодня торопится, — потом, взяв меня за руку, добавил — Пойдем домой, ляжешь в постель. Похоже, ты схлопочешь себе простуду. С ума сошла — гулять в такой дождь.
Я ничего не сказала и позволила ему вести себя к дому. Сэм, который шел рядом, объявил:
— Я вырезал еще одну дощечку с твоим именем, Кристина.
Прежде чем мы достигли двери нашего дома и я упала в обморок, я еще успела подумать: «Добрый Сэм, милый Сэм».
— Но уверяю вас, миссис Уинтер, она беременна.
— Но… но, доктор, этого не может быть!
— Я понимаю, вам наверняка очень трудно признать этот факт, но говорю вам: дело именно в этом.
Я стояла в маленькой комнате, смежной с кабинетом врача, и одевалась. Мои руки дрожали, я не могла застегнуть пуговицы. Потом, наверное, в шестой раз с того момента, как доктор вышел к матери, она воскликнула:
— Но, доктор! — потом отчаянно зашептала — Как это может быть, если она ни с кем не встречается и никогда ни с кем не была?
Пуговицы выскальзывали у меня из пальцев, словно были наделены своей собственной жизнью. Последовала пауза, потом доктор снова заговорил:
— У нее был мужчина, миссис Уинтер.
Ужас пронизал меня всю, и, когда мои руки начали машинально разглаживать складки на платье, я вдруг резко отдернула их, не желая касаться живота. Там, внутри, было нечто порочное, отвратительное — что-то, от чего в голосе моей матери слышался ужас. Я с трудом шагнула к двери, и, когда вошла в кабинет доктора, мать посмотрела на меня с таким видом, словно никогда не видела прежде — ее реакция была такой же, как и у отца Эллиса. Она держалась от меня на расстоянии, даже сделала шаг назад. Когда доктор открыл дверь и мы вышли на улицу, она так и не приблизилась ко мне — всю дорогу мы шли на расстоянии вытянутой руки. Она не сказала мне ни слова, а на кухне села на стул возле стола и разразилась рыданиями. Я стояла рядом, беспомощно смотрела на нее, и слезы катились по моим щекам. Потом открылась дверь черного хода и вошел отец в сопровождении Ронни. Отец вернулся с участка, а брат — с шахты, где работал во вторую смену. Их приход вывел меня из оцепенения, и я собралась было подняться к себе наверх, но мать, не глядя на меня, вытянула руку и сказала: