Зверь-из-Ущелья (СИ)
– Ритуале? Каком?
Матушка Этера прошествовала мимо меня, сжимая пальцами подвеску с кровавым камнем, словно та мешала ей дышать.
– Ритуал по отбору Дара. Ты ведь уже слышала, что натворил Ольд? – и обожгла меня взглядом. Внутри кольнуло, словно кто-то со всего размаха всадил в грудь иглу.
Когда-то давно мы изучали этот ритуал. Только по книгам, разумеется, ведь на моей памяти ещё никого не наказывали настолько жестоко.
– Но почему именно я?
После изъятия Дара от искателя останется лишь бесполезная оболочка. Пустышка. Он больше никогда не услышит голоса гор и камней, лишится защиты божественной защиты и долго не проживёт.
– Потому что ты одна из сильнейших и когда-нибудь займёшь моё место, – отрезала она и поджала губы недовольно. – Не спорь со мной, Рамона. Ты должна беспрекословно выполнять свой долг, будь то молитва, лечение или наказание ослушников. Или ты думала, что работа жрицы всегда будет приятной и лёгкой?
Перед глазами стоял алый закат, багряные волны, женщина и мужчина с ребёнком на руках, неторопливо прогуливающиеся по кромке поля. Безмолвное счастье витало вокруг них, окутывая тёплым покрывалом. И ни намёка на то, что за всем этим последует расплата.
За всё придётся платить. И за любовь тоже.
– Ты слишком жалостлива, а это недопустимо.
– Но мне, и правда, жаль Ольда! – я не сдержалась и шагнула к Матушке. – Может, наказание можно смягчить? Вы ведь понимаете, что…
– Нет! – лицо её исказилось от гнева, губы затряслись. – Нет, не получится, – добавила она спокойней. – Я ни на что не могу повлиять. Ольд сделал свой выбор, зная о последствиях. И понесёт заслуженное наказание.
Сделал выбор, зная о последствиях…
Эти слова отдавались в голове барабанным боем. А трусливый голосок, похожий на комариный писк, твердил – хорошо, что на его месте не ты. Тебе ещё повезло, Рамона. Если бы тебя обнаружили, сегодня наказание понесли бы двое.
– Ну, что стоишь? – в голосе прорезались знакомые повелительные нотки. – Иди, готовься.
– Я не могу… Я не стану в этом участвовать, – твёрдо проговорила я.
Бровь Верховной вопросительно приподнялась.
– Что ты сказала?
Прежде я никогда не позволяла себе спорить с ней. Мне это не по статусу. Но теперь… Теперь я чувствовала, если подчинюсь, что-то во мне обязательно сломается.
– Я не хочу принимать участие в этом варварском ритуале, – рука сама потянулась к очелью и сдёрнула украшение с головы. – И я сложу с себя сан жрицы, если понадобится.
На несколько мгновений Матушка Этера опешила от моей дерзости. А я глядела с вызовом в тёмные глаза, на дне которых медленно разгорался гнев.
– Ты не посмеешь, – прошипела она и перехватила мою кисть. Сжала так, что захотелось вскрикнуть. – Надень обратно. Немедленно!
– Я не стану, – упрямо мотнула головой. – Вы не можете меня заставить.
– Не могу? – от ядовитого мёда в голосе по спине прокатились мурашки. – Девочка, ты плохо меня знаешь.
Мы сверлили друг друга взглядами, и с каждым мигом я чувствовала, как меня всё сильней тянет к земле. Что я гнусь, как дерево под бурей, а воля к сопротивлению тает, как воск.
– А вот я тебя знаю достаточно хорошо.
И взгляд – многозначительный. Долгий. Выворачивающий внутренности, обнажающий тайные мысли.
Я сжала зубы так, что заболела челюсть. Не отводить глаз, не показывать страха…
– Знаете. И потому позвольте мне не участвовать в ритуале.
Матушка Этера отпустила руку, и я потёрла ноющее запястье.
– Не позволю. А будешь спорить, и все узнают твой секрет.
Я видела горные обвалы. Слышала оглушительный скрежет камней. Видела, как сходит лавина, сметая по пути всё живое, и сейчас этот ужас развернулся в моей голове. Мурашки понеслись по коже, приподнимая крохотные волоски.
Не может быть… Просто не может! Неужели Верховная каким-то образом узнала обо мне и Ренне?
Казалось, в углах святилища скалят зубы уродливые подгорные духи. Тянут ко мне острые когти, норовя сорвать одежду и утащить в немыслимые глубины. Вытянуть душу, сожрать тело. Воцарилась такая тишина, что я услышала отчаянный стук собственного сердца.
– Вы лжёте.
– Не лгу. Знаешь ведь, что не лгу.
Она расправила юбку и подошла к алтарю. Упёрлась в него ладонями, так, будто на плечи водрузили гранитную плиту.
– За каждую ошибку рано или поздно придётся расплачиваться. И ладно, если тебе. Но если платить придётся кому-то, кто тебе близок, дорог? Обидно и больно, не так ли? Вижу, теперь ты понимаешь. Ты всегда была умной девочкой. Ну же, не разочаровывай меня.
Вкрадчивый голос проникал в самое моё естество, терзал, превращая в ошмётки. Кровь пульсировала в глазах, отчего пространство вокруг заволокло мутным туманом.
– Не противься, не делай хуже.
Так хотелось возразить, защитить себя и всё то, что я так бережно хранила, но силы и выдержка покинули меня. От озноба застучали зубы.
– Иди, Рамона. Не искушай судьбу, – молвила Верховная устало. – И поверь, Ольд не достоин твоей жалости. Если бы ты оказалась на его месте, он первый бросил бы в тебя камень.
Я сглотнула вязкую слюну, бросила взгляд на очелье, которое сжимала в руке. Кровавый камень налился алым светом, горел так, что стало больно глазам.
Не говоря ни слова, не помня себя и почти ничего не видя, я двинулась к выходу. Ноги подгибались – я едва не врезалась в стену. Страх гнал прочь, мысли путались, и я отчаянно искала опору внутри себя – и не находила. Она треснула под несгибаемым авторитетом и властностью Верховной.
Матерь Гор… Милостивая, что же со мной будет?
А дальше всё завертелось, закружилось, смазалось пятном. Мгновение назад, казалось, я стояла перед зеркалом, надевая жреческое платье. Водила пальцами по розовым отметинам на шее – следам страсти, что оставил на мне Зверь-из-Ущелья.
Теперь их надёжно прятал высокий ворот.
В пещере под горой тускло горели светильники, журчала подземная река, а вот камни молчали, предчувствуя недоброе. Не сияли огоньки цинний на потолке. В этой зале я ещё не была, и теперь понимаю, почему. Много лет у нас не было повода кого-то карать, а это место для того и предназначалось.
Я вошла едва ли не последней, дрожала, как осиновый лист. Зубы отбивали дробь, по спине, несмотря на царящий холод, катился пот.
Ольда, бледного, как смерть, поместили в центр шестигранника, в хрустальную клетку из голубого берилла. Он то озирался затравленно, то стискивал прутья – острые грани ранили пальцы, и кровь стекала по прозрачному камню тонкими ручейками.
Жутко было видеть гордого и властного мужчину таким. Среди девяти старейшин он был негласным лидером, причём, довольно молодым. Ему едва минуло сорок – время не добавило ни седин, ни дряблости. Подтянутое тело с могучими плечами и сильными руками, упрямый подбородок, низкий уверенный голос. Пожалуй, ему было, чем очаровать лестрийку.
– Роран! – вцепившись в прутья и раня ладони об острые грани, закричал Ольд. – Роран, предатель! Я ведь считал тебя другом!
Мужчина бросался на решётку грудью, тщетно пытаясь разбить бериллиевую тюрьму. Но все его крики, все мольбы разбивались о бесстрастное лицо отца. Тот будто превратился в статую, но, кто знает, какие мысли на самом деле бродили в его голове.
– За что?! За что?! Не смейте! Вы не имеете права отбирать мой Дар!
– Ты его недостоин, – обронил отец и отошёл на шаг, к остальным старейшинам. Они стояли ровным рядом, опрокинув на головы капюшоны – просто духи возмездия во плоти. Судят своего товарища так, будто никогда даже мыслей греховных не допускали – и от этого было мерзко.
А на меня вдруг обрушилось понимание – что, если мой родной, мой холодный, но всё равно любимый отец, завидовал Ольду. Ведь к нему прислушивались больше, а отец всегда был слишком честолюбив.
И теперь, когда Ольд будет подвергнут суровому наказанию, когда его имя покроет несмываемый позор, фигура отца выдвинется вперёд. Не этого ли он хотел, когда отправлял людей шпионить за бывшим другом?
