Время Волка

Она стала играть, и Лёня, сориентировавшись, подхватил строчку, на сей раз успевая брать дыхание.
– Умница. Только стоять нужно ровно, чтобы звук опирался на дыхание. И дышать животом, а не грудью. И артикуляция, конечно… Ладно, – оборвала она сама себя. – Техника – дело наживное, главное, что у тебя хороший диапазон, честные полторы октавы, замечательный тембр, который, поверь мне, с возрастом станет просто сказочным.
– С во-озрастом? – уточнил Лёня.
– Годам к пятидесяти, – улыбнулась Валентина Ивановна. – Да-да, тебе рано об этом думать. Зато сейчас есть сила, мощь, которые потом уйдут. И слух, боже мой, какой у тебя слух, мальчик. Певцы с абсолютным слухом – такая редкость!
Лёня разглядывал носы своих ботинок, не зная, куда девать глаза. За сегодняшний вечер он услышал больше добрых слов, чем за весь год, проведённый в Москве. Валентина Ивановна заставила его спеть все песни, которые он знал, потом сама села за фортепиано и гоняла его по трём октавам, выясняя вокальные возможности подопечного. Потом напоила чаем с конфетами «Мишка», которых Лёня слопал половину вазочки, а она только смеялась и говорила, что для певца сладкое чрезвычайно полезно. За чаем и выяснилось, что Валентина Ивановна преподаватель вокала в ГИТИСе.
– Если бы не твоё заикание, я бы однозначно сказала, что тебе нужно поступать к нам, на музкомедию, – говорила она, подливая Лёне чай. – Но, ты ведь понимаешь, что оперетта – это не только пение, но и игра актёра, реплики, диалоги с партнёрами. Заикающийся артист – нонсенс. Остаётся только классический вокал, и нам придётся сильно постараться, чтобы убедить приёмную комиссию. Что ж Лерочка задерживается, мне не терпится услышать её мнение насчёт тебя.
И Лёня покорно ждал Валерию Павловну, которая оказалась ещё более почтенной дамой, лет этак восьмидесяти, в старомодном чёрном платье с белым кружевным воротником и очень строгим взглядом. Она первым делом уселась за стол, потребовав свою порцию чая, и Лёне пришлось пить третью чашку в странноватой компании.
– Значит, вот оно, твоё юное дарование? – скептически произнесла дама, опуская в чашку печенье. – И что, такой удивительный голос, что ты украла его у мерзкого старикана?
– Лера, я попросила бы! Ты ведь знаешь, что Пётр Михайлович…
– Старый кобель, – закончила за подругу Валерия Павловна. – А тебя всё тянет на приключения.
– Лера!!! Мальчик за столом!
– И твой мальчик вырастет в такого же, – фыркнула она. – Все мужики одинаковые. Ладно, юное дарование, рассказывайте, откуда вы к нам приехали?
– Из Со-очи, – первый раз с момента её прихода подал голос Лёня.
– О, Боже! Ну-ка повтори: «Добыл бобров бобыль».
– До-обыл бо-обров бо-обыль, – послушно полупропел Лёня.
– Валя, ты издеваешься? Я могу устранить шепелявость и то частично, я могу поставить нормальную артикуляцию. Но я не лечу заикание! Для этого есть дефектологи, психологи, чёрт знает кто ещё! Ты вообще о чём? Однозначная профнепригодность.
Валентина Ивановна помрачнела. Похоже, она надеялась, что подруга сотворит чудо.
– Ты так считаешь? Но такой голос, Лера. И фактура, и музыкальность.
– Не вижу я никакой фактуры. Провинциальный задохлик.
– Лера, я тебя уверяю, через десять лет от него будут сходить с ума не только девки, но и такие старые клячи, как мы.
– Я не доживу!
Лёня разглаживал ногтем блестящую фольгу от конфеты, делая её идеально гладкой. Ну а чего он ожидал? Всё было и так понятно. Он заика, профнепригодный для актёрской карьеры.
– Значит, будем поступать на вокальное отделение Гнесинки, – решительно произнесла Валентина Ивановна. – И учиться на академического певца.
Похоже, оптимизм был ключевым свойством её характера.
Впоследствии Леонид Витальевич часто вспоминал трёх женщин: подкармливавшую его завскладом Тамару Матвеевну, безгранично верившую в него энтузиастку Валентину Ивановну и бабу Тасю, но о ней позже. Что разглядели они тогда в тощем закомплексованном мальчишке? Или просто срабатывал материнский инстинкт: накормить, обогреть, помочь? Журналисты, готовя о нём статьи или телепередачи, очень любили использовать слово «сирота», рассказывать трогательную историю о мальчике, который рос без матери, выжимать слезу у читателя или зрителя. Волк, если удосуживался посмотреть подготовленный материал, всегда вычёркивал этот бред. Не был он сиротой и уж от чего-чего, а от нехватки женского внимания не страдал ни в согретом бабушкой детстве, ни в прошедшей под покровительством его пожилых фей юности, ни тем более потом.
 
Но вокальное отделение Академии Гнесиных Лёню не слишком привлекало, как и название специальности – «академический вокал». К тому моменту ему уже осточертело всё, что так или иначе связано с классикой, а вот оперетта и эстрада казались действительно интересными жанрами. Там живые эмоции, там восхищение зрителей, там ритмичная и более современная музыка, в конце концов!
Когда Валентина Ивановна предложила ему уроки вокала, Лёня не знал, как быть. С одной стороны, очень хотелось бросить занятия с Петром Михайловичем и переключиться на вокал. С другой, фортепиано и консерватория представлялись той самой синицей в руках, а пение оставалось журавлём в небе. Ещё год промаяться грузчиком, скрывая от родных, что никуда не поступил? Нет, это просто невозможно. Хорошо было бы брать уроки у обоих, но где взять деньги? Хотя Валентина Ивановна и речи не заводила об оплате, Лёня сам понимал, что не может заниматься бесплатно.
В таком душевном раздрае он находился уже несколько дней, не зная, что же делать, не подходя к инструменту и не появляясь ни у того, ни у другого преподавателя, когда вдруг отец, придя вечером с работы, позвал его на лестничную клетку поговорить. Лёня вышел за ним, судорожно соображая, мог ли папа узнать о его мифическом обучении в консерватории, и если да, то что теперь делать. Но Виталия Волка заботило совершенно другое.
– Лёня, послушай меня внимательно, – серьёзно сказал он, облокотившись руками на перила. – Меня переводят в Будапешт. Пока на два года, возможно, на дольше. Ангела и Лика едут со мной. Лика будет учиться при посольской школе. Я бы взял и тебя, но, во-первых, у тебя консерватория, вряд ли получится перевестись, да и я не знаю, как обстоит дело с музыкальным образованием в Венгрии…
Лёня мрачно смотрел на отца. «А во-вторых, я тебе там абсолютно не нужен. Как и во всей твоей жизни, – думал он. – Поэтому я отправляюсь в Сочи, к бабушке. Ну или всё-таки поступаю, и мне дадут общежитие».
– А во-вторых, Лёня, ты уже взрослый человек, я думаю, что могу доверить тебе квартиру. Поливать цветы, следить за колонкой, поддерживать порядок – вот всё, что я от тебя хочу.
Лёнька кивал, не веря своему счастью. Он будет жить один? В тишине, без утренних воплей Ангелы: «Мне нечего надеть!», без постоянно бормочущего телевизора, без назойливой Лики и равнодушного отца, молчаливой тенью маячившего в гостиной до глубокой ночи? Просто невероятно!
Но на этом сюрпризы в тот день не закончились. Вечером Лёньку послали в магазин за хлебом и кефиром (Ангела опять забыла, что нужно приготовить ужин), и, проходя мимо почтового ящика, Лёня как обычно заглянул внутрь и обнаружил письмо. Они с Борькой весь год вели активную переписку, так что почтовый ящик стал для Лёньки лучшим другом. Он достал письмо и стал читать на ходу.
«У меня две новости, – писал Борька. – Хорошая и плохая. Начну с плохой. Вчера похоронили деда. Ну ты знаешь, он уже сильно болел, никуда не выходил, последний месяц нас с мамой даже не узнавал. В общем, всё. Это очень грустно, но есть и хорошая новость. Я еду к тебе! Встречай с песнями! Мамка уже в курсе, махнула рукой, говорит, делай что хочешь. Она считает Москву гиблым местом, но учиться где-то надо, а я ей обещал, что поступлю в медицинский институт, не всё же мне санитаром полы мыть. Институт на неё подействовал. Так что ты разузнай, есть ли в Москве медицинский институт и как туда поступить. А если не поступлю в медицинский, то поступлю ещё куда-нибудь, главное, чтобы общежитие дали, я-то не москвич, как некоторые, мне жить негде…»