Обычный день

– Он в армии, за океаном. Где-то за границей. – Она подняла руки, словно для того только, чтобы беспомощно уронить их на одеяло, и заговорила громче, потому что миссис Хартли явно пыталась что-то сказать. – Мы никогда не думали, что у нас будут дети. Ни ему, ни мне дети никогда не нравились, и он уж точно не расплачется от счастья, если здесь его будет поджидать целая семейка… – Она говорила так горько, что миссис Хартли не решилась ее перебить. – Ему без нас будет гораздо лучше, – решительно заявила девушка.
– Миссис Уильямс, – начала миссис Хартли и опять замолчала на полуслове.
Она думала: «Я не общество социального обеспечения; мне плевать, что эта неприятная девушка и ее неприятный муж никогда больше не увидят друг друга. Мне очень жаль ребенка, но разве это мое дело? Обо мне никто не беспокоится».
– Это не мое дело, – снова начала миссис Хартли, – но…
– Верно, – оборвала ее девушка. – Не ваше дело.
Они лежали молча, так близко и одновременно так далеко. В тишине раздались шаги Мак, тяжелые, потому что она несла в каждой руке по чашке с теплой водой, и женщины в палате зашевелились и даже слегка улыбнулись. «Дождусь, пока девушка уснет, – сказала себе миссис Хартли, – и поговорю с Мак, пусть она завтра же переведет ее куда угодно». Миссис Хартли почувствовала, как ее переполняет жалость к себе самой; подумать только, после всего, через что она прошла, и долгих дней, проведенных здесь в одиночестве, теперь приходилось терпеть глупую и наглую соседку. «Я очень рассержена на Мак», – подумала миссис Хартли.
– Умываемся перед ужином, девочки, – весело сказала Мак. – Грязнулям ужин не дадут.
– Предположим, я не хочу ужинать? – хмуро спросила девушка.
– И не надо. Зато руки будут чистые.
Миссис Хартли, которой разрешили слегка приподнять изголовье кровати, научилась мыть лицо влажной салфеткой и протирать руки почти вслепую; надкроватный столик находился слишком высоко для того, чтобы нормально двигаться и совершать привычные действия. Миссис Хартли не раз смеялась вместе с Мак, стоило ей вспомнить о том вечере, когда на ужин подали спагетти, а миссис Хартли пришлось есть лежа. Сегодня вечером она взглянула на другую кровать, где лежавшая на спине миссис Уильямс с раздражением пыталась вымыть руки.
– Осторожно, не опрокиньте чашку, – предупредила она девушку.
– Они что, думают, что так можно?..
– Подождите, пока не попробуете поесть, – усмехнулась миссис Хартли. – Знаете, когда я сюда только попала, на ужин подавали спагетти, и…
– Держу пари, что еда ужасная, – прервала ее миссис Уильямс. Она слегка толкнула ножку надкроватного столика, и вода в миске пролилась. – Ненавижу это место, – добавила она.
– Вечно привозят ужин слишком рано, – посетовала Мак, вбегая в палату и забирая миски с водой, – мои дамы еще не вымыли руки. Вы вымыли руки? – сурово спросила Мак у миссис Уильямс, отправляясь за подносами с едой.
– Я не хочу ужинать, – заявила миссис Уильямс.
– Очень жаль, – ответила Мак, входя в палату. – Сегодня куриный суп, котлета из телятины, картофельное пюре, спаржа и шоколадный пудинг.
– Я не хочу есть, – упорно повторила миссис Уильямс. – Ненавижу это место.
– Пожалуй, я все равно поставлю поднос, – возразила Мак. – Некуда его деть. Попробуйте.
Она поставила поднос на стол перед миссис Уильямс и подошла к изножью кровати миссис Хартли.
– Как дела? – мягко спросила она. – Получше?
– Все хорошо, – сказала миссис Хартли, избегая смотреть на Мак. – Все просто прекрасно.
– Как жаль, что нам нельзя просто стереть память, – вздохнула Мак. – Убрать из головы все эти мысли.
Миссис Хартли рассмеялась.
– Никогда не поверю, что у тебя есть время на раздумья.
Мак искоса бросила взгляд на миссис Уильямс, уплетавшую шоколадный пудинг.
– Иногда от моих раздумий даже бывает польза, – заметила она.
Когда подносы с ужином унесли, миссис Уильямс внезапно спросила:
– Вы давно здесь?
– Шесть дней.
 
– Почему так долго?
Миссис Хартли вздохнула.
– Меня скоро отпустят, – сказала она. – Завтра мне разрешат ходить. Или послезавтра.
– А когда выпустят меня? Как вы думаете? Может, через пару дней?
– Как врач решит.
– Я встаю прямо сейчас, – решительно заявила миссис Уильямс.
Тут Мак приоткрыла дверь.
– Принесли вашу малышку, готовы с ней встретиться?
– Мою? – воскликнула миссис Уильямс и повернулась к миссис Хартли. – Она про меня говорит?
– Конечно, – подтвердила Мак. – Мы уже идем.
Она отошла в сторону, и другая медсестра, еще чище и накрахмаленнее, чем Мак, вошла в палату, улыбнулась миссис Хартли и сообщила:
– Миссис Уильямс? Вот ваша малышка.
– Я не хочу ее видеть, – замотала головой миссис Уильямс. – Уберите ее.
Медсестра остановилась и в замешательстве посмотрела на Мак: та лишь пожала плечами.
– Кто-то должен дать ей бутылочку, – сказала медсестра.
– Почему бы не бросить ее у кого-нибудь на пороге, – предложила Мак.
– Она мне не нужна, – глухо повторила миссис Уильямс, уткнувшись в подушку.
– Подержите ее немного? – обратилась Мак к миссис Хартли. – Только сегодня, один раз?
Миссис Хартли уставилась на Мак, желая оттолкнуть ребенка, однако обнаружила, что вместо этого протягивает к нему руки. Мак ущипнула миссис Хартли за большой палец под одеялом.
– Вот умница, – улыбнулась она.
Миссис Хартли, глядя на маленькое лицо, сжатые кулачки и крошечную головку ребенка, подумала: «Вот и я такой же появилась на свет».
– Симпатичная малышка, – сказала она с улыбкой.
– Протрите пальцы марлевой салфеткой, – автоматически велела медсестра. – Не забудьте поддерживать голову.
Опередив Мак, она вышла из палаты, оставив миссис Хартли наедине с миссис Уильямс и ребенком.
– Красивая девочка, – похвалила миссис Хартли, внутренне поражаясь огромному голоду, накопившемуся в столь крошечном существе. Каждая частица младенца, даже пальцы ног, поджатые под пеленкой, даже руки, шея – казалось, все в нем требовали еды. – Какие маленькие ручки.
– Какая разница? – послышался приглушенный голос с другой кровати.
«Возможно, я смогу кое-что исправить», – подумала миссис Хартли и осторожно сказала:
– Понимаете, мой ребенок умер.
– Что?
«Наверное, – подумала миссис Хартли, – пришла пора научиться говорить об этом, вместо того чтобы держать все в себе».
– У меня могла бы быть девочка, – призналась она. – Вот почему я здесь так долго.
«Молчи, – мысленно приказала она себе, – у каждого свои трудности».
На другой кровати раздался шорох, и светловолосая девушка повернулась к миссис Хартли.
– Это ужасно, – сочувственно сказала миссис Уильямс.
– Мы предполагали, что так может случиться, – осторожно заметила миссис Хартли. – Бывает, заранее знаешь, что дела идут не так хорошо, как хотелось бы, и когда все случается, то удар кажется не таким сильным. Я хотела назвать ее Элизабет. Это мое полное имя, хотя все зовут меня просто Бет. Видите ли, у меня два сына, – добавила она, зная, что говорит слишком много, однако уже не могла остановиться, думая про себя: «Я впервые говорю об этом, даже Мак не хотела меня слушать, и я все равно должна все рассказать, прежде чем она начнет задавать вопросы, а я все равно на них отвечу». – Понимаете, я обязательно попробую еще раз. У меня двое чудесных сыновей, но на этот раз могла быть дочь. Мы собирались назвать ее Элизабет, в мою честь.
После короткой паузы миссис Уильямс произнесла:
– Забавно… вы так хотели ребенка, а я…
– У тебя очень красивая девочка, – сказала миссис Хартли, снова глядя на малышку. – Она почти доела свою бутылочку.
– Нормальные люди, – подала голос Мак, прислонившись головой к двери, – прыгают над своими детками, повторяя: «Моя зайка хочет кушать?» или «Кто это такая маленькая птичка?» А вы разговариваете друг с другом. Не по-человечески это, нельзя так. – Она подошла и встала рядом с миссис Хартли и ребенком. – Хорошая девочка, – сказала она. – Как вы ее назовете?