Прочь из моей головы (СИ)

«Солнце моё, разве бы я сделал что-то способное тебе сильно навредить?»
– Ключевое слово «сильно». 
«Поверь, сильнее, чем милые друзья Крокосмии, тебя здесь не обидит никто». 
За полузаброшенным парком начинались трущобы. Когда я протискивалась боком между старыми домами, Йен уломал меня на минуту сделать рокировку и подготовил для преследователей небольшой сюрприз; не знаю, что это было, но вблизи оно выглядело как переплетение прозрачных нитей, нечто вроде паутины. Чары «слабые, но коварные», по его словам, добавили к моему и без того паршивому самочувствию ещё и лёгкую тошноту. 
Со стола попутной кафешки я прихватила нож для стейков, а чуть дальше внаглую сняла с пожарного стенда топор. 
Салли одобрила. 
Подсознательно я ждала, что меня с таким арсеналом задержат гвардейцы, но нет. Людям по большей части нет дела ни до кого, кроме себя. Даже если кого-то и беспокоило, что по оживлённой улице куда-то целеустремлённо идёт женщина с топором под мышкой, они предпочитали не вмешиваться, пока это не касалось их лично. Думаю, если бы меня начали убивать в подворотне, то и тогда мало кто вступился бы… 
Когда я сворачивала в очередной переулок, издалека донёсся надрывный крик.
«О, чары сработали, – среагировал Йен мгновенно. – Если тебе повезло, преследователей стало меньше». 
– А если нет?
Я поднырнула под стираные простыни, развешанные на верёвках, и нагло срезала дорогу через чей-то лимоновый сад. 
«То они станут злее. Кстати, если трюк с речкой их не обманул, значит, они не такие уж простаки, к сожалению».
– Умеешь обрадовать, – пробормотала я.
…Подходящая каверна всё никак не попадалась, точнее сказать, их тут вообще не было – Крокосмия как нарочно выбрал для своей резиденции очень спокойную, стабильную местность без аномалий. Даже потерянные души тут встречались реже, чем около моего дома, и выглядели они куда безобиднее – лёгкие серебристые облачка, почти невидимые в солнечных лучах. И когда я увидела в проходе между домами чудовищную многоглазую тень, то свернула туда без сомнений.
«Урсула, что ты делаешь?» – голосом Йена можно было стрекоз в полёте замораживать.
– Пытаюсь выжить, – прошипела я. Где-то хлопнули ставни, а на улице раздался взрыв смеха, но это было кошмарно далеко; а здесь, в сырой, прохладной тени пахло плесенью и ржавчиной, а звуки доносились словно через подушку. – Взгляни правде в глаза. Мы носимся кругами больше полутора часов, и они едва-едва отстали. Ещё немного, и я просто свалюсь. Вероятность, что мы успеем найти каверну – почти нулевая. 
«Предлагаешь сдаться?»
Проход оказался тупиком, но весьма затейливым – он разделялся на два коротеньких отростка, каждый из которых упирался в глухую стену дома, а на развилке торчала огромная, старая, почти выгнившая изнутри липа. С точки зрения обычного человека это была просто грязная подворотня, но я видела больше. 
Потерянные души.
Не знаю, что и когда здесь случилось, но химера, в которую они тут слились, ужасала даже меня. 
– Предлагаю сражаться всем, что у нас есть, – сквозь зубы ответила я и, преодолевая желание зажмуриться, протянула руку к жуткой массе, чёрной, липкой, испещрённой множеством отверстий-глазков. – Ну же, иди сюда… кис-кис-кис…
Скопление душ колыхнулось из стороны в сторону, точно в сомнении – и хлынуло на меня. 
…это было грустно. Невыносимо, чудовищно грустно. 
Фрагменты воспоминаний рассыпались, как фигурки из сухого песка – тесный подвал, постель из ящиков, зелёный дёрн в окошке под потолком; высокий грузный мужчина в чёрном фартуке; скотч на запястьях; битое стекло; кровь, много крови; крик; удушье. Но хуже всего было ощущение полнейшей, всеохватывающей безнадёжности, подспудное знание: выбраться не получится, что этот подвал – навсегда, и даже после смерти, да-да, она разрыла пол и видела там кости…
– Хватит, – хрипло выдохнула я, усилием воли отстраняясь от воспоминаний. Отделять свою личность от чужой было больно, всё равно что отдирать пластырь от заживающей раны. – Тс-с. Никакого подвала. Смотри, какое небо…
 
Я не впускала эту душу в себя, просто касалась её, вдыхала и выдыхала, как обычные люди дышат кислородом. Но моё знание – и видение – каким-то образом передавалось ей.
И успокаивало.
Многоглазое чудовище действительно оказалось похоже на кошку – драную, грязную, агрессивную, но очень истосковавшуюся по ласке. Оно охотно подалось за мной, сдвинулось с места и перетекло в левый отросток-ответвление тупика; теперь оставалось ждать и надеяться, что мне удастся натравить потерянную душу на своих преследователей.
В конце концов, не зря же чародеи так боятся лантернов, да? 
«Ты слишком рискуешь».
– Просто пытаюсь выжить, Йен, – прошептала я. – Посиди тихо и позволь мне тебя защитить, ладно? 
Преследователи не заставили себя долго ждать. Их было шестеро, поровну мужчин и женщин; один с культей вместо правой руки и явно очень злой – наверное, тот, кто попался в ловушку из чар. Ещё один – невысокий мужчина с красивой стрижкой и сложной бородкой, одетый в бледно-голубой деловой костюм – держался позади всех и выглядел скорее напыщенным, чем опасным. 
– Уверена, что эта тварь сюда побежала? – спросил он кого-то, оглянувшись. 
«Остерегайся тех, справа, – посоветовал Йен. – Это явно Непентес, у них хорошая реакция. Будешь убегать – бери влево».
Не уверена, что смогу… Но постараюсь. 
– Запах, – ответил низкий, хриплый голос. Звучал он глуховато, словно сквозь несколько мотков шарфа. – И невежливо называть женщину «тварью». 
– Ну, поговори мне ещё тут…
Дослушивать сей, несомненно, изысканный диалог я не стала и оттолкнула от себя чудовище, рождённое из потерянных душ, в сторону чародеев. Без особой надежды на успех, если честно, с одной только мыслью: если не получится, сама стану такой же и застряну здесь, в замусоренном тупике, у рассохшейся липы, неспособная даже разглядеть небо над собой. 
Помоги мне, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…
И оно послушалось. 
Многоглазая текучая масса сдвинулась – и хлынула чёрной волной, захлёстывая тех чародеев, что стояли ближе всего ко мне. Мой импульс словно придал ей проникающей силы, как в тот раз, когда я швырнула алый комок боли в затылок Крокосмии. Тёмная, клокочущая масса окутала сразу четверых, втягиваясь через рот и уши…
Первым закричал мужчина с культей.
– Ы-а-а-а-у!
Другие, кажется, ещё и не поняли ничего, а он крутанулся на месте, пытаясь содрать с себя невидимое, неосязаемое, но приносящее боль; из обрубленной руки потекла кровь, словно бы маслянистая, вязкая. Глаза закатились, оставляя только белую полоску под веками, а потом… потом, кажется, он откусил себе язык.
Я рефлекторно отвернулась.
– Ах-хр-р… – захрипел кто-то ещё, и раздался отчётливый влажный хруст. 
«Сейчас», – скомандовала Салли. 
Преодолевая дурноту, я подскочила, забирая влево, как велел Йен – и побежала, стараясь не смотреть на тех четверых, которые в судорогах бились на земле. Один шаг, второй, третий – мне наперерез метнулась какая-то тропическая лоза; рывок в сторону – видимо, удачно; вспышка – пригнуться, пропустить над собой, наугад ударить топором…
Попала или нет? Кажется, попала.
Повалил дым – со всех сторон разом, если мне не мерещилось. Каким-то чудом Салли чуяла противников – и умирающих, и живых ещё, а значит опасных. И, когда путь нам преградили, она заметила врага первой. Я размахнулась наискосок, снизу вверх, метя обухом… и точно на скалу налетела.
Руку резко дёрнуло вверх.
Раздался треск.
Топор вывалился на брусчатку, и я повалилась следом. Запястье болталось, как на ниточке. 
Больно не было вообще – но только первую секунду, а потом затопило, скрутило, сожгло.
…это же только рука, да? Почему больно везде? Почему?
«Урсула, успокойся! – Йен практически кричал мне. – Меняемся сейчас же! Слышишь? Урсула?»