Словами огня и леса (СИ)

— И шары льяти сегодня, — чуть хрипло сказал Кайе, откидывая голову, — Об этом ты думала?
— Об этом все думают. Но в тебе больше от зверя, чем от человека.
— Ничуть. Во мне есть то, чего не дано тебе. И твоему Роду. — Он начинал злиться, но еще говорил спокойно, — Это тоже имеет значение?
— Будь так… Я бы постаралась тебя приручить.
— Ты и старалась. Плохо вышло, — сжал ее предплечье: — Значит, нет?
— Аши…
— Ты чего-то боишься, Шиталь, — сказал сквозь зубы, — твоя рука вздрагивает. Когда женщина просто говорит «нет», она ведет себя иначе.
— Ты ничего не знаешь о женщинах, — сказала Шиталь, и сама удивилась горечи, прозвучавшей в словах. — Ни о ком из людей, даже о самом себе!
— Знаю достаточно.
— Для кого? Ладно, я понимаю, что ты ответишь… Тебе приходилось переживать отказ?
— О нет! — рассмеялся, — Если отказы и были, я не слышал их.
— Со мной так не выйдет, аши.
— Я знаю. И… я в самом деле был привязан к тебе. И видел, как ты качнулась в сторону от меня, выходя из Дома Звезд. Я хотел быть ближе к тебе… а стал у тебя на дороге.
**
Дорога на север
Путешествие заняло четырнадцать дней. С найденышем не разговаривали, Огонек тоже молчал. К концу уже второго дня пути ноги болели уже так, что идти себя заставлял. Ступни были изранены камнями и колючками, да и все тело исцарапано. Давно привык бродить по лесу босым, а пожив с дикарями, привык к отсутствию одежды — но северяне двигались слишком быстро, и не было возможности смотреть, куда наступаешь. Но Огонек упрямо шагал за грис, порой переходя на бег, когда те бежали быстрее. В начале пути не раз мелькала мысль — отстать, или нырнуть в заросли и поминай, как звали. Он и пробовал, только тот или иной северянин оборачивался мгновенно, словно чуяли. И у них было оружие, этого хватало для послушания. Племя Седого осталось далеко.
А над головой стояло созвездие Ухо Лисички… да, когда-то он уже шел на север.
Почти не отдыхали, даже ночью-торопились, верно. На коротких привалах с грис обращались теплее, чем с Огоньком. Ему давали поесть, но в остальном предоставляли себе самому. Только следили, чтоб не ушел от стоянки.
Пару раз северяне охотились на маленьких оленей — и главная женщина, похоже, была среди всадников не худшей добытчицей дичи. Только разделывать туши она предоставляла другим, хотя как-то отчитала одного из охотников за неправильно снятую шкуру.
Местность вокруг менялась — лес вытеснили открытые пространства с высоким кустарником, дорога становилась неровной — приближались к горам, и порой тропа заметно шла вверх. Эсса переговаривались между собой на все более понятном Огоньку наречии, хотя смысл фраз порой еще ускользал. Но теперь он не сомневался — когда-то слышал такую речь, и нередко, а теперь вспоминает. Впрочем, в собеседники Огонька никто не звал.
Страха он не испытывал, и как-то сам обратился к женщине-предводительнице:
— Элья, вы поспешили на помощь там — искали кого-то вместо меня?
Северянка смерила его холодно-неприязненным взглядом, но отозвалась:
— Нет. Но это мог быть кто угодно. Только не… ты.
Дорога то тянулась вверх-вниз понемногу и ровно, то устремлялась на такие кручи, что путь сильно замедлялся. Кустарник незаметно уступил место высокой жесткой траве, а скоро Огонек понял — горы, что все время виднелись дымкой на горизонте, ныне совсем рядом.
Здесь витали совсем другие запахи, их он не знал: свежие, горьковатые, иногда врывалась внезапная медовая полоса. Вокруг тоже все расцветало, словно брошены были с неба огромные дорогие ткани — алые, синие, лиловые… Но не было тягучей сладкой влажности, как в долине и лесах Асталы.
Однажды под вечер он увидел, как показалось, странных грис с очень длинной шеей и большой головой, но вскоре понял, что по равнине бегут две огромные птицы ростом раза в три больше аиста, и с клювом массивным, широким. Ноги их были мощными, чуть приподнятые крылья — короткими, вряд ли могли поднять в воздух такую махину.
 
— Что это такое? — воскликнул мальчишка, позабыв, что с ним не разговаривают.
Один из северян все же ответил, и сам не сводил взгляд с диковинных тварей:
— Камнеклювы. Падальщики, но безоружным лучше их остерегаться. Говорят, раньше здесь и на плато их было много, а теперь редко увидишь, — он стукнул грис ногами по бокам и поехал быстрее, а Огонек чуть шею не свернул, следя за диковинными птицами. Как много он еще не знает о мире… Нет, ничего не шевельнулось в памяти — их он и прежде не видел.
Над головой свистнул хлыст — замыкающий из эсса велел поторапливаться.
Теперь они шли через горные отроги, и время от времени на пути попадались деревни, большие и маленькие. Там не останавливались, разжигали свои костры в безлюдных местах. Луна, не скрытая деревьями, висела низко — огромная, тусклая, плоская, как кругляшок из речного перламутра. По ночам в скалах раздавался грудной плач ветра — кое-кто из спутников ежился и озирался по сторонам, хватался за амулеты. Чего им бояться, удивлялся Огонек про себя. Это всего лишь ветер, порою акольи воют, или далекие волки-итара — в пути уже выучил эти тоскливые ноты. Он мог им подражать, но спутникам не понравилось бы.
К вечеру предпоследнего дня перед глазами открылась пропасть, через которую вел подвесной мост — хлипкий с виду, всего несколько натянутых веревок, привязанных к столбам по разные стороны пропасти, и деревянный настил между ними, который прогибался под собственной тяжестью. Ветер раскачивал мост — слегка, но довольно для того, чтобы у мальчишки екнуло сердце.
Да, на ветках он спать привык, но выбирал их сам — надежные, удобные, чтобы не свалиться и в глубоком сне.
Но было поздно сворачивать: может, раньше он все-таки сумел юркнуть в кусты и, возможно, его не поймали бы. Теперь некуда. А с такого моста только птица может сорваться и уцелеть.
Ну вот, подумал мальчишка. Чтобы оказаться в Астале, я чуть не погиб в реке. Чтобы оказаться в Тейит, надо миновать реку воздушную. Тоже как знак. А к добру или нет, увидим.
Скоро отряд был на другой стороне. Грис перевели, завязав им глаза; животные пугались, но шли.
Он замер, когда сообразил — вдали перед ним не причудливое каменное образование, творение ветра и времени, а высеченный в скалах город. Бесконечные террасы, то ли природные, то ли созданные людьми, то зеленые, то заполненные домами. И крохотные фигурки людей, снующих по этому термитнику. И никто мальчишку не спрашивал, хочет ли он туда — всё повторялось.
Северный город отличался от Асталы, как день от ночи. Не было буйной зелени, тяжелого, неистового цветения, когда растения тянутся отовсюду — из-под мостовой, из стен, чуть ли не с неба. И стены здесь не белили, они были природного цвета. Камень… красивый, надо признать. Порой тусклый, порой искрящийся — светлый, темный, полосатый… уступы бесконечные, ни одной ровной улочки — или от усталости так казалось?
И — трава, растущая из щелей покрывающих дороги и лестницы плит, или просто между камнями. Высокая, низкая, порою на вид и наощупь колючая — или мягкая, словно шерстка новорожденного зверька…
В Астале пахло медом и сыростью. Здесь — полынью и пылью. И дышалось иначе, не понял еще, легче или тяжелее, будто воздух иной. Все это равнодушно отметил он про себя, а глаза, несмотря на усталость, невольно обшаривали встречных — хоть одну знакомую фигуру искал. Полно… они все остались далеко. А северяне казались подростку похожими друг на друга; он знал, что это пройдет. Насмотрелся на дикарей, а от людей отвык…
Он почти обессилел за время пути, хотя считал себя очень выносливым. Но никогда раньше не приходилось день за днем поспевать за рысящими грис. Теперь ноги болели и подгибались, а все вокруг будто плыло. Неважно, осмотреться можно и позже. Каменный город сотни лет простоял и никуда не сбежит.