Тайна ворона
Она улыбалась.
– По-моему, ты все не так понимаешь. Я всегда была свободна. И в тот вечер, когда в первый раз сбежала со священной земли, и сейчас, когда по собственной воле решила вернуться сюда.
Только теперь Ямагами пробормотал: «Так вот оно что…» – и покачнулся.
– Сихо давно сделала свой выбор: стать Тамаёри-химэ.
Юноша заметил, что к Сихо подошла огромная пушистая собака. В отличие от льва, что сидел у его ног, изо лба у этой собаки торчал рог [16].
– Вот какая ты выросла! – обрадовалась Сихо и погладила Момо по голове. Затем снова взглянула на Ямагами: – Я сама так решила. И не раскаиваюсь.
Божество молчало. Сихо пристально посмотрела на него:
– И ты перестань уже бежать от истины и прими ее. Пойми: ты и сейчас Цубаки.
Ямагами хрипло переспросил:
– Я?
– Конечно. Просто не хочешь признать это.
– Я… Я – Цубаки? Это невозможно, – попытался крикнуть он, но голос ему изменил. – Как ты и сказала, я не помню прошлого. Значит, я никто, совершенно новый бог.
– Даже если так, ты все равно Цубаки. Ведь ты – божество, которое люблю я, Сихо. А я – Тамаёри-химэ, – немедленно, как будто это само собой разумеется, ответила она.
Он потер виски, точно пытаясь избавиться от головной боли.
– Хочешь сказать, я Цубаки, потому что ты считаешь меня Цубаки?
– Да, именно так.
– Хватит меня принуждать!
– Ты недоволен?
– Ну, знаешь… – Он вздохнул. – Какая же ты после этого мать?
– Так ведь я твоя Тамаёри-химэ.
Когда Ямагами посмотрел на Сихо, его лицо действительно превратилось в лицо ее божественного сына, которому она дала имя Цубаки.
– Прости, матушка.
Однако на лице его все равно читалась досада, и Тамаёри-химэ стало его жалко.
– Не извиняйся. Я сама это выбрала, – снова сказала она и обняла Цубаки.
Но он чуть не плакал.
– Я ведь так хотел, чтобы Сихо была счастлива. А она от всего отказалась ради меня.
– Не говори глупости. Все это я сделала не ради тебя, а ради себя самой, – строго ответила она и прижалась щекой к его плечу. – Сихо столько раз слышала, что она слишком добрая, что она непоследовательная, и все равно всегда действовала ради себя самой и исходила из своей собственной логики. Просто эта логика необязательно совпадала с логикой других людей. Если благодаря ее поступкам кто-то становился счастливым, в этом она и видела свое счастье. Пусть даже другим она казалась глупой, пусть другие называли ее дурочкой, Сихо была довольна собой.
– Даже если она не сможет жить как простой человек?
– А что в этом плохого? – Тамаёри-химэ довольно улыбнулась. – Возможно, это не совпадает с обычным счастьем, но только Сихо знает, что сделает ее счастливой.
Она вдруг стерла с лица улыбку и заговорила, снова вернув себе лицо Сихо:
– Вполне возможно, бабушка, папа и мама будут грустить, потому что я лишена того, о чем они мечтали. Но мне это не принесло бы удовлетворения. Родители не поняли меня, пока были живы, но я-то знаю, что они искренне желали мне счастья. Поэтому, если мне удастся донести до них, что именно этого я и хочу, думаю, они поймут.
Лицо Сихо вдруг сморщилось, и она засмеялась.
– И кто тут добренький? Вот такая я капризная девица, неблагодарная дочь. А в то же время именно такая Сихо смогла стать Тамаёри-химэ. Послушай, Цубаки, я тебя люблю. Даже если мы останемся вдвоем, я хочу жить с тобой. Ради себя самой. И тогда я буду счастлива. А ты?
Она вопросительно посмотрела на затихшего Цубаки.
– Я тоже счастлив, если ты рядом.
– Именно.
– Спасибо, Сихо.
– Не за что.
Она погладила его по холодной спине и вдруг посмотрела в небо. Наверное, ему холодно. Пошел снег.
– Раз больше некому устраивать церемонию, значит, гора будет забыта вместе с поколением Сихо и Цубаки, – сказал он рассеянно.
Она посмотрела ему в лицо:
– Ты сожалеешь?
– Нет. – Он решительно покачал головой. – Все закончилось так, как должно было. Мы справились, пусть и не сразу. Теперь я понял. А раз я в конце концов смог встретиться с тобой, значит, все сделано правильно.
– Верно.
Цубаки поднял голову и, глядя на Арэяму, что величественно возвышалась среди белых облаков, пробормотал:
– И все-таки я виноват перед теми женщинами, перед воронами, перед обезьянами…
Ничего не говоря, Тамаёри-химэ тихонько пожала ему руку.
И вдруг хмурые небеса раскололись. В просвет между облаками прорвался луч света и окрасил неярким серебром туманную вершину.
– Что ж, пойдем.
– Пойдем. Вернемся на нашу гору.
Цубаки и Сихо взялись за руки и в сопровождении двух крупных зверей неспешно направились к тускло светящейся, словно жемчуг, горе.
Дева Тамаёри-химэ, резвясь в водах притока реки Исикава, узрела плывущую вниз по течению стрелу, окрашенную в алый цвет. И подобрала она эту стрелу, и положила ее к себе в постель, и оттого понесла в своем чреве и родила сына.
Когда ребенок подрос, его дед, бог Такэцуноми-но-микото, построил хижину невообразимой величины, вырезал в ней множество дверей, наполнил несметное число кувшинов саке и созвал богов на пир, который продолжался семь дней и семь ночей. Подозвал он мальчика и молвил ему: «Поднеси это саке тому, кого считаешь своим отцом». Взял мальчик чарку с саке, поднял ее к небу, словно в молитве, и, пробив крышу, отправился на небеса.
И получил он имя в честь своего деда – Камовакэ Икацути-но-микото.
