Птичник № 8
И покатился дальше.
– А ну слезь немедленно! – крикнул Дилл ему вслед.
Последний птичник, под номером шесть, тоже был бесклеточным. Птицы выбежали из вольеров и бегали по решетчатым полам. Расследователям крепко от них досталось, руки и шеи были окровавлены. Их можно было принять за представителей древнейших культур: на лицах боевая раскраска, головы обвязаны тряпками, руки – как гигантские крылья. Вокруг метались птицы, в тусклом свете плясали тени.
– Кто тут главный? – потребовал ответа Дилл.
Один из расследователей, по-стариковски согнувшись, указал вверх и медленно кивнул.
Дилл удивленно задрал голову.
– Потолок? – спросил он.
Расследователь помотал головой.
– Бог? – догадался Дилл.
Расследователь поморщился.
– Кто же тогда?
Расследователь приглушенно просипел:
– Небо.
Но на следующий день Буааак стало одиноко. Курицы – существа социальные. Она стала бродить по улицам, наткнулась на нескольких кур – небольшую группу так называемых домашних птиц (домашними их окрестили люди просто потому, что куры живут во дворе рядом с домом). Она стояла за забором и заглядывала внутрь, но не могла пробраться в их загончик. Владелица кур (хотя на самом-то деле невозможно владеть другим живым существом) вышла и сказала: “Так-так, что это у нас тут?” – и заманила Буааак внутрь листиком салата и кукурузными зернышками. Буааак, горделиво покачиваясь – не дура, но все-таки польстилась на кудрявый ромэн, – вошла к птичнице во двор.
Дилл вышел из птичника и повернул было обратно к Аннабел. Остановился. По ту сторону дороги, идущей через ферму, стоял птичник № 7, более старый и стоящий особняком от остальных. Птичники № 7 и № 8 освободили от кур на прошлой неделе, и они были пустые – так было отмечено в записях Кливленд, и Аннабел это подтвердила, но… Дилл вдруг засомневался. Ведь он все-таки был профессионалом. Дилл побежал через стриженую лужайку и темную дорогу к птичнику № 7 и распахнул дверь. По тишине внутри он сразу понял, что кур внутри нет. Прошел к куриной территории, старомодным батарейным клеткам. Машины молчали, транспортные ленты стояли неподвижно, вентиляторы не работали, клетки были открыты и вычищены, разве что изъедены ржавчиной. Пустота была окончательной, как гильотина. Он вышел.
За седьмым птичником располагался птичник № 8 – он выглядел старее седьмого, настоящий антиквариат. Не надо, конечно, тратить время. Но…
Дилл перебежал через поле и открыл дверь. Он мог поклясться, что слышит гул оборудования. А потом – нет, только не это. Шум птиц. Пошатываясь, он вошел внутрь с оторопью осужденного на казнь. Полный птичник. Жужжание мух, слой грязи, толстый, как на статуях, съежившиеся изможденные куры в своих клетках, половины перьев не хватает, гребешки торчат между прутьев.
Чей-то косяк. Неважно чей, потому что вот ведь они тут – Дилл и сто с чем-то тысяч птиц. Их сестер эвакуируют из других птичников, а этих бросили.
* * *А теперь вопрос: и что с того? Ведь это всего лишь кучка тупых куриц.
Но курицы не всегда пользовались репутацией грязных, уродливых и тупых, практичной версией голубя. Это выдумка исключительно двадцатого века. До недавних пор курицы вызывали уважение. Петухи были, понятно, воины и вожаки со времен самых давних своих изображений на фараоновых стенах в Египте. А куриц считали преданными матерями, учительницами и кормилицами – в Индии, Китае и на Средиземноморье.
Курица в древнем мифе пробиралась сквозь воду и песок, чтобы мир стал явью.
Курица – защитница созидания. Ее яйцо – символ жизни, возрождения. Неизбежное и хрупкое одновременно.
Так было на протяжении всего Средневековья и Ренессанса: курица, ее преданность, настороженное внимание, любовь. Она устояла и после Реформации – превратилась в протестантскую курочку – бережливую, аккуратную, трудолюбивую, набожную. Только взгляните, как она всякую палочку и лакомый кусочек, найденный на птичьем дворе и в лесу, тащит в гнездо, чтобы позаботиться о своих малышах! Восхититесь компактностью яйца и его идеальной питательностью для цыпленка.
В Англии XIX века люди с ума сходили по курочкам, и эта мода перекинулась на Соединенные Штаты. То была “эра куриного помешательства”. Красота курицы, ее оперение, ее горделивая осанка. На Бостонской выставке домашней птицы в 1849 году десять тысяч человек заплатили по четыре пенни, чтобы пройтись по городскому саду и полюбоваться тысячей куриц всевозможных пород и размеров, представленных в тентах общей протяженностью сто футов. Такие шоу несколько десятилетий были страшно популярны и в США, и в других странах, вплоть до Первой мировой.
Лишь тогда, в опасный час расцвета предпринимательства, началось нисхождение куриц с пьедестала, и оно совпало по времени с тем моментом, когда мы начали сажать их в клетки и прятать с глаз долой.
* * *Зи будет часто вспоминать, как Дилл на бешеной скорости несется через ферму. Зи грузил кур в машину 2–9 (ну реально, очень простая система нумерации), когда увидел бегущего к нему Дилла.
Зи будет думать об этом еще не один год, пытаясь найти себе какую-никакую работенку (такая нелепость: все его навыки имели отношение к производству, которое он презирал настолько, что положил конец прежней своей жизни ради того, чтобы положить конец и этому производству). Была вакансия водителя грузовика. Вакансия в отеле. В сфере озеленения территорий. На заднем плане – Дилл.
Зи будет думать об этом, дожидаясь Джейни из тюрьмы. Он приударял за ней из-за решетки, потому что с тех пор, как встретил ее, ни одна другая женщина не могла ее заменить (ели вместе “Орео”, которое он добывал из автомата в зоне ожидания тюрьмы, смеялись). Он вспоминал об этом во время долгой дороги в тюрьму каждую субботу, и когда ей не дали досрочного освобождения и им пришлось ждать еще четыре месяца, опять это: Дилл бежит со всех ног, приближается, вырастает. В трудные минуты, в минуты, когда перед ним вставала бессмысленная трудная задача, вот что возникало у него перед глазами. Бегущий к нему Дилл.
И вот, семь лет спустя, последовав приказу Дилла (ведь он все-таки был профессионалом), Зи возник на пороге квартиры отца Джейни, где она заперлась в комнате, в которой жила подростком. Постучался в дверь и крикнул: “Я приехал за женой”.
Дилл срезает дорогу, бежит по гравию в направлении Зи, вот он уже совсем рядом.
Тяжело дыша, Дилл остановился. Опустил тяжелую руку на плечо Зи.
– В восьмом птичнике куры, – сказал он – и побежал дальше.
Вот то была проблема, думал Зи семь лет спустя, катя чемодан мимо отца Джейни (пришлось купить, чтобы было с чем к ней приехать – конечно же нет, никогда в жизни у него не было тупых гребаных чемоданов). Вот то была реальная катастрофа. Просто полное безумие – наверное, именно поэтому он тогда и расхохотался. А вот это сейчас – ерунда. Его жена взаперти в комнате, ее отец хмурится, дожидается, что Зи станет делать дальше, и Зи лучше бы придумать что-нибудь толковое, раз уж он за это взялся, раз уж поклялся перед Богом и толпой расследователей-свидетелей не бросать ее ни в горе, ни в радости (правда, на церемонии не использовалось слов вроде “бросать”, это было бы как-то неуместно). Что это, подумал он, в сравнении с тем, с еще одним птичником, полным птиц! Что это в сравнении с эвакуацией девятисот тысяч куриц (что за дерьмовая вообще идея?)!
Семь лет спустя после обнаружения птичника № 8 – тюремный срок, череда удручающих мест работы, женитьба, рождение, смерть и столько всего позади (и еще больше – впереди), – держась за ручку чемодана, Зи привалился головой к двери комнаты Джейни, мягко положил на нее ладонь, касаясь деревянной поверхности лишь кончиками пальцев, как будто касается ее лица. (Кстати, где эта чертова Кливленд, когда она так нужна?)