Телохранители тройного назначения (ЛП)

— Вы, блять, издеваетесь надо мной? — рычит Мэтт, отпуская меня и шагая к фотографам. — ЭЙ! — ревет он. — Это детская игровая площадка! Убирайтесь отсюда к черту!
— Хочешь, чтобы я позвонила в полицию? — спрашивает Амира, роясь в кармане в поисках телефона. Я ничего не говорю, наблюдая, как родители на другой стороне игровой площадки хватают своих детей, паника и гнев мелькают на их лицах. Одна маленькая девочка начинает плакать, когда её мама берет её на руки и утаскивает с горки. Тошнота подступает к моему горлу.
Меня тошнит от этого. Эти папарацци достают не только меня; они пугают детей. На этот раз они зашли слишком далеко.
— Извини меня, — бормочу я Амире, протискиваясь мимо неё и направляясь к воротам.
— Это детская зона, — огрызаюсь я, подходя к Мэтту и Кенте, загораживающим объективы своими телами. За ограждением околачиваются шесть или семь папарацци со своими камерами для дальней съемки. Среди них даже есть женщина, что большая редкость; я не уверена почему, но буквально 99 % всех папарацци, которых я когда-либо встречала, — мужчины. Может быть, потому, что женщины больше осознают, как это, блять, раздражающе и страшно, когда за тобой следят и окликают, в то время как ты просто пытаешься заниматься своими делами.
В любом случае, эта женщина, похоже, не испытывает никаких угрызений совести. Я перегибаюсь через выкрашенные в красный и желтый цвета перила, хмуро глядя на группу. Они все поднимают свои камеры и начинают щелкать меня.
— Убирайтесь нахуй отсюда, — кричу я.
— Если вы не хотите, чтобы ваших детей фотографировали, возможно, вам не стоит приводить их в общественные парки, — говорит один из парней, насмехаясь надо мной.
Я показываю ему средний палец. Нам часто говорят подобное. Люди говорят мне, что я должна была отправить детей в специальные детские сады или частные школы. Я не буду это делать. Я не хочу растить их словно мини-знаменитостей; моя работа не имеет к ним никакого отношения. Они найдут свой собственный путь в жизни. Эми ходит в обычную школу, и у неё нормальные друзья. Обоих мы одеваем в TK Maxx, Next и Tesco[93]. Я не хочу, чтобы они носили дизайнерские вещи, я хочу, чтобы они были неряшливыми и баловались. Я хочу, чтобы у них было обычное, беззаботное детство, которого я хотела сама. Я сделаю всё, чтобы убедиться, что они его получат.
— Не переводи стрелки, — выплевывая я. — Не я наставляю блядский Никон на четырехлетнего ребенка незнакомого человека! А ты.
— Мы просто пытаемся делать свою работу, — кричит кто-то другой.
Мой гнев выплескивается наружу.
— Это не работа! — кричу я. — Вы ебанные пиявки без моральных принципов, преследующие детей, чтобы заработать деньги на вторжении в их частную жизнь! Вы пугаете моих детей. Вы изводите их!
— Может, если ты так беспокоишься о своих детях, то тебе следует сосредоточиться на том, чтобы дать им нормальную, стабильную семью, — говорит женщина, пытаясь обогнуть Кенту, чтобы сделать снимок. — Вместо того, чтобы выставлять напоказ мужчин, входящих и выходящих из их жизней, словно через вращающуюся дверь.
Я поворачиваюсь к ней.
— Только потому, что я люблю нескольких мужчин, не значит, что мы, блять, не преданы друг другу, — огрызаюсь я. — Мои мужья со мной уже семь лет. Они не входят и выходят из моей жизни, они, блять, постоянно со мной. Они часть моей семьи. Ты можешь оскорблять меня сколько угодно, я не настолько уважаю твое мнение, чтобы меня это волновало; но не оскорбляй мою семью. — Она игнорирует меня, продолжая попытки сделать фото, и я качаю головой. — Иисусе. Что, черт возьми, с тобой не так? Ты гордишься тем, во что превратила свою жизнь? Когда ты была подростком, мечтала ли ты прокрадываться в своем анораке[94] в детские парки, пытаясь тайком сфотографировать детей без их согласия, чтобы продать фото за несколько сотен фунтов?
Она раздраженно поджимает губы.
— Я просто беспокоюсь о детях, — громко говорит она. — Должно быть, их так сбивает с толку, что у их матери, — она с явным отвращением обводит взглядом Мэтта и Кенту, — так много любовников.
 
Кента ощетинивается позади меня, открывая рот, но я прерываю его.
— Почему это должно сбивать с толку?
Женщина шмыгает носом.
— Хорошо. Иметь трех мужчин в своей жизни, должно быть, тяжело для них.
— У тебя есть дети? — спрашиваю я.
Она гордо кивает.
— Моей дочери только что исполнилось пять.
— И может ли она отличить трех мужчин друг от друга? — вежливо спрашиваю я. — Мои дети научились этому ещё до того, как заговорили, так что я полагаю ответ «да»? Если только идиотизм не передается по наследству.
Другой папарацци фыркает. Женщина давится слюной, застигнутая врасплох. Я перегибаюсь через забор, чтобы подойти к ней поближе, и внезапно чувствую крошечное покалывание между ног. Я чувствую, как мое нижнее белье становится мокрым.
Господи. Я что, только что обмочилась? Я имею в виду, я знаю, что беременна, но я не была готова к этому. Ради бога, на мне юбка.
Затем боль снова сковывает меня, и мои глаза широко распахиваются.
Ох, дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Это нехорошо.
Я прочищаю горло, вцепляясь в перила так сильно, что костяшки моих пальцев белеют.
— Слушай. Я не воспитываю своих детей осуждающими, узколобыми биготами[95], занимающимися слат-шеймингом[96]. Я учу их тому, что нормально — любить того, кого они хотят любить. Я учу их быть добрыми, уважительными и принимать людей, чья жизнь отличается от их собственной. Так что на твоем месте я бы больше беспокоилась о собственных детях, ладно?
Женщина не отвечает, разинув рот, как рыба.
Я выпрямляюсь и повышаю голос:
— Что касается остальных, — кричу я, обращаясь к небольшой толпе папарацци, — вот вам мое заявление: съебитесь отсюда.
При этом объявлении другие разгневанные родители начинают выходить вперед, требуя показать снимки фотографов и угрожая вызвать полицию.
Я оставляю их разбираться, прижимая руку к животу и закрывая глаза. Блять, это так больно. Я чувствую, как мое зрение немного затуманивается по краям.
— Ты потрясающая, — говорит Кента рядом со мной, касаясь моего локтя.
— Ага. Знаю. — Я сглатываю, слегка покачиваясь. — У меня схватки.
— Что?
Я чуть ли не падаю на него без сил. Он удерживает меня, гладит по спине и повышает голос:
— ГЛЕН, ПОСАДИ ДЕТЕЙ В МАШИНУ.
Я хватаюсь за лацканы его пальто, пытаясь дышать. Боль сжимает мои внутренности. Вспышки начинаются снова, когда папарацци перестают спорить и понимают, что разворачивается ещё одна драма. Кента обхватывает мой затылок, прижимая мое лицо к своей груди. Мэтт подходит ко мне сзади, загораживая камеры.
— Детка? — Его голос звучит отчаянно, когда он касается моей щеки. — Дорогая, что случилось?! О, Боже мой, что с ней случилось? Это из-за ребенка?
— У неё начались схватки, — тихо говорит Кента. — Говори потише.
Мэтт ругается вслух.
— Но она должна родить только через пять недель.
— Ну, ребенку, похоже, всё равно, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Мы можем убраться отсюда? Сейчас, пожалуйста? Мне нужно собрать свою больничную сумку. — Я даже не потрудилась её подготовить, что, оглядываясь назад, вероятно, было плохой идеей.
Мэтт гладит меня по спине.
— Я позвоню Нин. Она присмотрит за детьми.
Я качаю головой.
— Мне не нужно, чтобы вы все были со мной. Я завела трех партнеров не просто так. Один из вас может остаться дома.
— Поедут все. — Его тон не терпит возражений. — Мы все будем рядом с тобой.
— Глен подогнал машину, — говорит Кента. — Готова идти, любимая?
— Подожди несколько секунд. — Я жду, пока боль утихнет. — У меня отошли воды. Заметно?
— Вовсе нет, — уверяет он меня.
Спасибо, блять.