Измена. Осколки нашей любви (СИ)

  
Глава 32
 
— Как некрасиво, Нина Евгеньевна, обвинять меня чёрт знает в чём, а потом пытаться сбежать, — Алекс склонился к её виску. — Сожалею. Но отпускать вас посреди разговора я не намерен.
Зачем он это делал?
Он ведь не собирался ни пугать её, ни выговаривать ей, ни уж тем более винить за случившееся.
И он уж точно не собирался распускать руки.
Но она собиралась сбежать.
А он не готов был прерывать разговор.
К тому же его это бесило.
Всё это.
Приезд Егора и его наглой шлюшки, бредовые оправдания брата, полуобморочное состояние Нины и его собственная слепота во всей этой ситуации. Его привычка верить Егору исключительно потому, что их связывало кровное родство и младший брат привык с ним откровенничать.
Но стоило честно признаться себе самому — до некоторых пор его эта слепота устраивала.
Устраивала ровно с того момента, как он увидел её в этом чёртовом подвенечном платье.
С тех пор ничего не замечать было легче и проще.
— Отпустите меня, — прошептала она, и он услышал в её голосе слёзы. — Отпустите, пожалуйста. Я… очень устала, Александр. Я н-не понимаю…
— Нина, почему мы с вами никогда не общались?
Она замерла, очевидно, растерявшись от его вопроса. Он и сам удивился, что эти слова слетели с его языка.
— П-почему?.. Вы у меня это спрашиваете?
На все двести процентов заслуженный упрёк.
— Вы никогда не стремились наладить со мной диалог, — он пытался отвлечься от мыслей о том, что его пальцы почти касаются её кожи под задравшимся свитером. — Очевидно, вас совершено не волновало, что я о вас думаю.
— Вы пытаетесь переложить вину на меня?..
— Вы очень плохо меня знаете, если так думаете. Я пытаюсь разобраться в нашей непростой ситуации.
— Вы думаете, она настолько сложна, чтобы в ней разбираться?
Она говорила с лёгким придыханием, и Алекс гадал, чем оно вызвано. Испугом, оттого что он позволил себе неслыханную вольность и по-прежнему её не отпустил, или волнением? Волнением, которое необязательно могло быть спровоцировано одним лишь испугом.
— Если бы вы задали этот вопрос примерно неделю назад, я бы ответил, что определённо не стоит. Но после событий последних дней и этого безобразного балагана сегодня всё выглядит сильно иначе.
— Иначе, чем?..
— Чем то, как я всё себе представлял.
— Вот как… — тихо отозвалась она. — Значит, я не ошибалась. Вы, конечно, нарисовали себе некий образ. Вы ведь меня тоже не знаете. Вы меня себе вообразили.
Если бы Нина Евгеньевна когда-нибудь вдруг узнала, что именно он порой себе воображал. Что ему снилось, когда это самое воображение он не в состоянии был контролировать… Может, она никогда бы с ним больше и не заговорила.
— Я не собираюсь оправдывать свою близорукость. Так сложилось, что мне проще было положиться на…
Он осёкся, слишком поздно сообразив, что не стоило именно так это всё объяснять. Он не собирался обсуждать с ней своего младшего брата. Пусть даже он ни на букву не погрешил бы против истины — Егор действительно сделал всё, чтобы убедить его в правдоподобности картинки, которую рисовал.
— Можете не продолжать, — в голосе Нины засквозила плохо прикрытая горечь. —Нну вот вам и ответ на ваш вопрос. Зачем бы мне было с вами общаться? Думаете я из тех, кто целенаправленно ищет чужого одобрения?
— Я ничего больше не думаю. Но мне хотелось бы поправить картину в своей голове.
— Для чего? Для чего вам вдруг понадобилось поправлять эту картину? — она шевельнулась в его руках, кажется, тряхнув головой. Но сказать наверняка было сложно — тут, в нескольких шагах от мерцавших на журнальном столике свечей, почти ничего не было видно.
— Установить истину, — уклонился он от прямого ответа.
— И с каких пор она вам понадобилась? — в её голос вкралась обида. — До сих пор я получала от вас в лучшем случае «шпильки». Вы, кажется, ясно дали понять, что как человек я вам совершенно неинтересна. Думаю, в чём-то вас даже искренне не устраивал наш с Егором брак. Но это тоже не новость. Многие из его окружения считают наше замужество благотворительностью.
 
Интересно, чьей именно благотворительностью? Потому что он в роли благотворителя видел как раз совсем не Егора. Но озвучь он ей свои соображения, и она ему не поверила бы.
— Сделайте одолжение, — он не успел отговорить себя от этого опасного манёвра и снова склонился к её уху. — Не приписывайте меня к большинству. Мне нет никакого дела до фантазий и заблуждений всех остальных. У нас с вами совершенно другая история.
Она снова затихла — кажется, изумлённая его последней фразой. И она имела полное право сейчас изумляться.
Потому что он действительно хотел того, от чего долгое время бежал. Хотел увидеть, узнать её настоящую.
Пусть это и сочеталось с оглушительным риском окончательно распрощаться со здравым смыслом.
Хотя о здравом смысле бесполезно было заикаться, когда он по-прежнему прижимал её к себе так, будто имел на это хоть какое-то право.
Но она сама виновата. Она не вырывалась.
Даже отстраниться от него не подумала.
К сожалению, это подогревало его воображение.
К сожалению, он не мог этому сопротивляться.
И не хотел. К сожалению.
  
Глава 33
 
— Разве? — её голос неожиданно оказался куда ближе, чем он ожидал. — Разве у нас с вами вообще есть история?
Он сообразил — она подняла голову, пытаясь в темноте рассмотреть его лицо.
Она действовала неосторожно.
Их лица почти соприкасались.
— Довольно скудная, — признал он непреложный факт. — И это в первую очередь моё упущение. Я не собирался перекладывать ответственность за это на вас.
— Какое облегчение, — пробормотала она.
— Иронизируете.
— А даже если и так?
— Что ж, тогда это хороший знак.
— Разве?
— Вы как минимум отошли от произошедшего достаточно, чтобы позволить себе эту иронию.
Она не сразу ответила. Видимо, пыталась сверить его наблюдение с собственными ощущениями. И, кажется, на этот раз он удостоился её согласия.
— А ведь вы правы, — задумчиво протянула она. — Вот видите, я уже в порядке, и вы… вы можете меня отпустить. Потому что это всё как-то странно… Неправильно как-то.
Странно. Неправильно. И она не представляла, насколько опасно.
Но он не хотел подчиняться её в высшей степени логичной, разумной и правильной просьбе.
И не хотел докапываться до причин своего нежелания.
— Не уверен, что могу в полной мере вам доверять.
— Н-но… зачем бы мне врать? Может, я, конечно, и не могу похвалиться, что обрела стопроцентное равновесие, но всё-таки чувствую себя значительно лучше.
— Рад это слышать.
— Боялись, что вам придётся иметь дело с суицидальной истеричкой?
Внутренне он поморщился. Потому что Егор не раз пытался приблизительно в таком виде всё и выставить. Мол, его супруга часто делает из мухи слона, не в состоянии уследить за собственным настроением и временами изводит его утомительными расспросами.
Интересно, что расспросы обычно касались состояния её сына. Этот упрёк всегда казался Алексу беспредельно абсурдным. Как можно упрекать мать в желании точно знать, как себя чувствует её ребёнок?..
— Я не боюсь ваших суицидальных наклонностей. К истерикам равнодушен.
Он всего лишь иронизировал. Он был на двести процентов уверен, что она это точно поймёт.
Но в ответ… она всхлипнула. Потом снова. И снова.
— Нина?..
Она вдруг яростно замотала головой, красноречиво давая понять, что не в состоянии сейчас объясняться.
Кажется, наконец-то сказалось всё, что ей пришлось пережить.
Он выругался про себя.
Он не привык к общению с ней. А с Егором такая манера была чем-то самим собой разумеющимся.
— Послушайте, не смейте принимать мою идиотскую шутку на свой счёт. Я не считаю вас суицидальной истеричкой. И никогда не считал.