Блокада. Книга 2. Тень Зигфрида

Лев презрительно усмехнулся — видимо, считал, что на фоне предстоящей дуэли беспокоиться о столь мелком правонарушении глупо.
— ТТ, «Маузеры» или "Наганы"? — спросил он, не оборачиваясь.
— Предоставляешь мне право выбора оружия? — хмыкнул Шибанов. — Очень благородно с твоей стороны. Что ж, если дуэль у нас американская, то стреляться будем из револьверов.
Гумилев протянул ему пару "Наганов".
— Проверь, — сухо сказал он.
Шибанов крутанул барабаны, пощелкал спусковым крючком.
— Все в порядке.
— Держи, — Лев высыпал ему в ладонь горсть патронов. — Заряжай.
— Слушай, что это ты вдруг раскомандовался?
Гумилев сноровисто загонял патроны в барабаны своих револьверов. На Шибанова он даже не посмотрел.
— Ты когда-нибудь дрался на дуэли, капитан?
— А что? Можно подумать, ты у нас профессиональный бретер!
— Я дрался на трех дуэлях. И все три выиграл.
— Ого! — насмешливо протянул Шибанов. — И все они были на револьверах?
— Последняя была на топорах, — спокойно ответил Лев. — В Медвежьегорске, в лагере. Мы там валили лес, поэтому и оружие выбрали соответствующее. Расстояние — пятнадцать шагов. У каждого по два топора, заточенных так, что ими можно было бриться. Бросали по очереди, и по условиям дуэли, следовало стоять неподвижно. Ты бы смог сыграть в такую игру, капитан?
— И что ты сделал со своим противником? — недоверчиво спросил Шибанов. — Убил?
— Нет, — сказал Гумилев. — Он проиграл, потому что испугался и дернулся.
Пока они готовили револьверы, луна успела юркнуть за чернильную тучу. На расстоянии вытянутой руки человеческий силуэт размывался, превращаясь в сгусток мрака.
— Предлагаю стреляться на двадцати шагах, — сказал Лев. — Иначе только всех перебудим, а вопрос наш так и не решим.
Он сказал это так, что у Шибанова по спине пополз холодок. "А ведь он запросто может меня убить, — подумал капитан. — Повезет дураку — и привет, Александр Сергеевич! Вон Дантесу как подфартило на Черной речке!"
— Тридцать шагов, — сказал он решительно. — Это в два раза ближе, чем до мишеней, а в них мы оба с двух рук стрелять навострились.
— Не в темноте, — возразил Гумилев. — Ну, хорошо, пусть будет тридцать.
Они переговаривались так, будто между ними и не было никакой ссоры — спокойно и буднично. Словно Шибанов не бил Гумилева по лицу полчаса назад, и не обзывал его лагерной вошью.
— Что ж, — сказал капитан, когда они все приготовления были, наконец, сделаны. — "Пистолетов пара, две пули — больше ничего — вдруг разрешат судьбу его!".
— Теперь — самое сложное, — сказал Гумилев, пропустив мимо ушей классическую цитату. — Секундантов у нас нет. Можно стрелять так, как делали это ганфайтеры на Диком Западе — кто первый выхватит револьверы, но в темноте это не самый лучший вариант. Предлагаю воткнуть в землю спичку и зажечь. Когда она догорит, начнем стрелять.
— Нет, — покачал головой Шибанов. — Спичка должна быть ровно посередине, но она десять раз догорит, прежде чем ты вернешься на свою позицию. Пусть это будет не спичка, а палка, обмотанная тканью.
— Хорошо, — согласился Лев. — Но с места после того, как догорит огонь, сходить нельзя.
Капитан оторвал полоску от своей рубашки и намотал на сухую ветку. Поднес к ткани огонек своей зажигалки.
— Теперь воткни ее в землю и возвращайся на позицию, — велел Гумилев. Он стоял у своего рубежа, скрестив руки на груди. Оба «Нагана» висели в расстегнутых кобурах у него на поясе.
Шибанов хотел ответить колкостью, но сдержался. Какой смысл упражняться в остроумии, если сейчас заговорят пули? На всякий случай он подпалил тряпку с другого конца.
— Стрелять начинаем, когда огонь погаснет, — зачем-то повторил Гумилев.
Капитан быстрой рысью вернулся на свою позицию. Палка горела, но как-то неохотно. Ее мерцающий свет отбрасывал на утоптанную землю стрельбища странные тени.
"Буду стрелять ему по ногам, — решил Шибанов. — Убивать не стану. Главное, чтобы он в меня случайно не попал…"
 
Ему вдруг стало очень страшно — куда страшнее, чем когда по его самолету лупили немецкие зенитки.
"А ведь Левка же мой товарищ, — подумал капитан. — Мы вместе должны были секретное задание выполнять… Его вон шеф лагеря специально вытащил… а я ему сейчас пулю в ногу всажу, и все, операция «Вундеркинд» медным тазом накроется… ну, а если не я ему, а он мне, результат будет тот же…"
— Эй, гусар, — крикнул он Льву, — предлагаю решить дело миром. Если хотите, могу даже принести вам свои извинения!
Гумилев не ответил. Огонек догорал, и его фигура теряла четкие очертания, оплывала, превращалась в тень.
— Ну и черт с тобой, потом же сам жалеть будешь! — сплюнул Шибанов. Он чувствовал нестерпимый зуд в кончиках пальцев, так им хотелось поскорее ощутить тепло деревянных щечек рукояти револьверов. Взгляд его метался от угасающего огонька к расплывающейся тени противника. Как понять, когда огонь потухнет окончательно? А если ему примерещится, что он уже потух, а в действительности он еще будет тлеть?
— Приготовились, — мертвым голосом скомандовал Гумилев.
— Через несколько секунд он погаснет.
Огонек мигнул последний раз и на стрельбище воцарилась полная темнота. Руки Шибанова метнулись к револьверам. И в это мгновение темноту между ними рассек луч сильного армейского фонаря.
— Оружие на землю! — гаркнул чей-то голос. — Оба!
Капитан замер. Он узнал этот голос. Но ему еще никогда не приходилось слышать, чтобы в нем звенела такая ярость.
— Я сказал — оружие на землю! — повторил Жером, вставая между дуэлянтами. Гумилев нехотя выполнил приказ — оба «Нагана» уже были у него в руках. — Капитан, к вам это тоже относится!
"Вот и все, — подумал Шибанов, — теперь-то уж точно мне одна дорога — в штрафбат…"
Он аккуратно положил револьверы на землю и отошел в сторону.
— Вы оба, — сказал Жером лязгающим голосом, — хуже, чем саботажники. Вас надо судить по законам военного времени. И будьте уверены, на этот раз я вас покрывать не стану.
Он собрал револьверы и проверил, заряжены ли они.
— Что с часовым? — спросил Жером.
Шибанов засопел.
— Да что с ним сделается? Сидит себе в оружейке связанный…
— Пойдете под трибунал, — сказал командир. — Оба.
Он повернулся и зашагал к оружейке.
— Откуда он узнал? — шепотом спросил Гумилев. — Мы вроде не шумели…
Капитан поразмыслил.
— Васька заложил, больше некому. Он знал, что я тебя искать пошел, вот и решил командиру стукануть. Чудило деревенское…
— Сам ты больно городской, — сказала темнота голосом Теркина. — Если бы я Жору не предупредил, один из вас тут бы уже мертвым валялся. А может, и оба. Петухи вы гамбургские…
— Ну, сейчас я до тебя доберусь! — рявкнул Шибанов, бросаясь на звук. Гумилев схватил его за руку.
— Не надо, капитан. Теркин все правильно сделал.
— Дураки вы оба, — сказал Василий. — Родина вас кормила, поила, обучала всяким премудростям. Как с парашютом прыгать, как бомбы мастерить, как с двух рук стрелять. Не для того же, чтоб вы друг в друга потом палить начали!
Он присел на корточки и принялся скручивать "козью ножку".
— Эх, — сказал он с тоской, — какая команда была! Как мы Гитлера в заложники брали — ведь любо-дорого глядеть было! Все испортили, поганцы…
— Ладно, старшина, — Шибанов от досады закусил губу, — не трави душу, и так тошно…
— И главное — было бы из-за чего! — не обращая на него внимания, продолжал Теркин. — А то — из-за бабы…
— Василий, — не вытерпел Гумилев, — не лезь не в свое дело, пожалуйста!
— Ладно, — пожал плечами Теркин. — Не полезу. Но тогда и ты туда не лезь, Николаич.
— Не понял, — медленно проговорил Лев. — Ты что это имеешь в виду?
— Да то, — Теркин затянулся козьей ножкой. В свежем предутреннем воздухе разлилась крепкая махорочная вонь. — Я, когда понял, что вы смертоубийством заняться решили, сразу к Жорке тыркнулся. Ну, он мне открыл — правда, не сразу. Стоит на пороге, в дом, конечно, не пускает. Но я так через плечо ему гляжу и вижу, в постели у него — Катерина, простыней прикрывается…