Блокада. Книга 2. Тень Зигфрида

— Спасибо, Петр Петрович, вы меня очень выручили! Я, пожалуй, побегу, а то у меня скоро увольнительная заканчивается…
Зачем Лев сказал про увольнительную, он и сам не очень понял. Видимо, сыграло роль тщеславие — пусть эти надутые москвичи видят, что перед ними не просто вчерашний ЗК, а боец Красной армии, пусть даже и в штатском.
— Беги, конечно, Левушка, — с облегчением сказал Петр Петрович. — Если увидишь матушку или будешь ей писать, передавай от нас привет ей и Коленьке!
— Непременно! — пообещал Гумилев. — Но и вы, пожалуйста, если представится такая возможность, сообщите ей, что я жив-здоров и со мной все в порядке.
Из здания Центрального рынка он вылетел, как ошпаренный. Было уже совсем поздно, а ведь ему еще предстояло возвращение на базу. Пробежавшись по вечерней прохладе вдоль Садового кольца, Лев свернул на Сретенку и тут же заблудился в лабиринте похожих один на другой переулков.
Здесь был какой-то совсем другой город: скрытный, темный населенный тихими серыми людьми, мелькавшими в арках старых домов, внимательно наблюдавшими из окон, присматривавшимися к чужаку — зачем он здесь? чего ему надо? Несколько раз Лев вскидывал голову, ловя настороженный взгляд из окна — но ничего в окне не было, только колыхалась занавеска. Никаких следов черного рынка он не находил — и уже совсем было решил, что Анцыферовы ввели его в заблуждение, когда из полутемной подворотни его окликнули.
— Эй, парень, ищешь чего?
Гумилев обернулся, присмотрелся. К стене подворотни прислонилась невысокая женщина в по-деревенски повязанном платке. Подходить к ней не хотелось, но это все-таки был шанс, хотя и призрачный. Лев обреченно шагнул в тень.
— Мне нужно кое-что купить.
Тетка была пожилой, лет шестидесяти. Но лицо у нее было круглым и сытым, а глаза — внимательными и цепкими.
— Что купить-то?
— Конфеты, — сказал Лев, стыдясь своей наивности. — Шоколадные.
— Шоколад есть, — проговорила тетка равнодушно. — «Гвардейский». Восемьдесят рублей плитка.
"А цены здесь божеские", — подумал Лев.
— Мне нужны именно конфеты.
— Нету конфет, — отрезала тетка. — Шоколад брать будешь?
Лев покачал головой. «Гвардейский» им выдавали и так — в нем было повышенное содержание теобромина, и он считался незаменимой пищей диверсантов.
Он уже повернулся, чтобы выйти обратно на улицу, и тут тетка вдруг дернула его за рукав.
— Погоди, — сказала она. — А денег сколько дашь?
— А сколько надо?
— Двести.
Лев вздохнул. Он хотел купить еще цветов, но их, в отличие от конфет, можно было нарвать на клумбе.
— Двести дам. Так что, есть все-таки?
— Есть, кажется, одна коробка. Но старая, с довойны осталась. "Южная ночь". Пойду, посмотрю сейчас, если на месте лежит, принесу.
Тетка сделала какое-то трудноуловимое движение и исчезла — как показалось Гумилеву, войдя прямо в стену дома. Он пригляделся — в стене имелась дверь, но такая узкая и темная, что разглядеть ее было непросто.
Он подождал несколько минут. Тетки не было. Лев решил вернуться на улицу и дождаться ее там — в подворотне было неуютно и воняло кошачьей мочой.
Внезапно в подворотне стало еще темнее. Дорогу Льву заступили две широкоплечие фигуры.
— Эй, фраер, — проговорил хриплый, словно простуженный, голос. — Клифт снимай, гаманец сюда клади. И быстро, тогда живой уйдешь.
Гумилев даже не успел понять, что произошло. В одно мгновение все, чему он учился последний месяц, сошло с него, как сходит кожа с ошпаренной кипятком руки. Он снова был в лагере, и перед ним снова стояли урки.
— Это что еще за фартыпер, — угрожающе спросил он, — будет тут под косматого косить? Ты за грача меня держишь, баклан? Смотри, чтоб я тебя за сам за хомут не подержал.
— Знает музыку, — удивленно сказал второй. — Битый фраер. Ты, Сеня, подожди его щупать…
Но хриплый не внял голосу разума.
— За хомут? — ощерился он, и в руке его сверкнул нож. — подержи, сука!
В следующую секунду нож звякнул об асфальт, а хриплый Сеня скорчился от боли, получив коленом в бок. Гумилев уже стоял у него за спиной, крепко держа пальцами за кадык.
 
Это оказалось так просто — гораздо проще, чем снять часового — что Лев удивился больше, чем бандиты. Второй урка благоразумно отступил и поднял ладони кверху.
— Ладно, ладно, — сказал он примирительно. — Ты на блатного не очень-то похож, вот и обознались мы…
— Ну и канайте дальше, — буркнул Лев. Он удостоверился, что хриплый не представляет опасности и оттолкнул его подальше от себя. Наклонился и поднял с асфальта нож — это оказалась остро заточенная финка с разноцветной наборной рукоятью.
— Было ваше, стало наше, — сказал он, опуская финку в карман. Сеня простонал что-то о том, что он сделает с оборзевшим фраером, когда немножко отдышится.
— Исчезли оба, — велел Лев. — Пока я этого фуфлыжника наглухо не загасил.
Благоразумный бандит подхватил Сеню под мышки и поволок куда-то в глубину подворотни.
Гумилев поспешил выйти на улицу. Легкость, с которой он дал отпор гоп-стопщикам, пьянила и кружила голову, и это было опасно. Насколько он знал такую публику, они могли вернуться в любой момент и в куда большей компании, а то и со стволами.
— Ты далеко собрался, парень? — спросил знакомый уже женский голос.
Тетка опять стояла в подворотне — как будто и не уходила никуда. В руках она держала какой-то сверток.
— Вот твои конфеты. Давай, иди, расплачиваться будем.
— Нет уж, — сказал Лев. — Хочешь продать — иди сюда.
Он быстро огляделся. Переулок был пуст в обе стороны, только у водосточной трубы сидела, почесываясь, облезлая рыжая псина.
Тетка, недовольно щурясь, подошла к Гумилеву и продемонстрировала ему сверток, завернутый в папиросную бумагу и перевязанный синей ленточкой. Тетка потрясла его — внутри что-то застучало.
— Разверни, — велел Гумилев.
— Ты что? — возмутилась тетка. — Думаешь, я тебя обманывать стану?
К этому моменту Лев был уже уверен, что гоп-стопщики появились в подворотне не случайно. Тетка была наводчицей, и ожидать от нее можно было чего угодно. Поэтому он повторил железным голосом:
— Разверни.
Это действительно оказалась коробка конфет "Южная ночь", в которой лежали настоящие шоколадные сердечки и ромбики. Кое-где шоколад покрылся светло-коричневым налетом, но Лев решил, что счистить его будет делом пяти минут.
— Ну, убедился, Фома Неверующий? — прошипела тетка. — Гони деньги.
Гумилев отдал ей двадцать мятых лагерных червонцев, забрал коробку и быстрым шагом направился в направлении Сретенки.
В четыре часа утра, с коробкой конфет и букетом цветов, сорванных в разрушенном немецкой артиллерией Ботаническом саду (там среди разбитых оранжерей и воронок от снарядов Цвели невероятной красоты бархатные розы) Лев вернулся к дыре в ограде базы «Синица». Он устал как собака — полдороги от Москвы ему пришлось идти пешком, пока сердобольный колхозный шофер не посадил его в кузов перевозившего овощи грузовичка. Брюки его были в грязи до колена, рубашка пахла капустой. И все же он был счастлив, как, наверное, мог быть счастлив средневековый рыцарь, заколовший дракона и чудом оставшийся после этого в живых.
Лев аккуратно протолкнул в щель букет и конфеты. Потом полез сам, и тут накопившаяся усталость подвела его — он зацепился рубашкой за проволоку. Попытался перевернуться на бок, чтобы попробовать вытащить проволоку, и услышал треск разрываемой ткани.
Лев выругался на фарси — эту привычку он приобрел после туркестанской экспедиции, персидские ругательства были цветисты и очень ему нравились — и замер. Ему показалось, что невдалеке послышались шаги.
Неужели часовых выставили и в эту ночь? Но зачем? До вчерашнего дня периметр базы охранялся из рук вон плохо, не зря же Теркин бегал в деревню, как к себе домой. Может быть, есть еще какая-то группа, которой тоже устроили экзамен?