Блокада. Книга 2. Тень Зигфрида

— Поспать надо, — сказал рассудительный Теркин, когда они возвращались с ужина. — Пять часов как-никак. Заодно и тело отдохнет.
Но Лев не смог заставить себя уснуть. Стоило закрыть глаза, как перед ними начинали плескаться зеленые воды реки. Мышцы болели так, как будто их прокрутили через мясорубку. Гумилев ворочался на койке, с завистью прислушиваясь к ровному сопению Теркина и всхрапыванию Шибанова. В конце концов, это ему надоело и он вышел на террасу.
Солнце садилось за далекий лес на другом берегу реки. Лев вспомнил, что, прыгая с парашютом, видел где-то в той стороне видел смутные очертания огромного города. Значит, их база расположена почти точно к востоку от Москвы. За его спиной скрипнула дверь. Гумилев обернулся.
— Не спится? — негромко спросила Катя. — Вот и мне тоже. Немножко волнуюсь.
— Ну, тебе волноваться нечего, — сказал Лев. — Ты же часовых снимать не будешь…
По разработанному Жеромом плану, Катя оставалась у реки, на случай, если курсантов надо будет прикрыть огнем.
— А если с вами там что-то случится? Что я одна буду делать в тылу врага?
— Ты слишком близко к сердцу все принимаешь, — сказал Лев.
— Это же тренировка, игра.
— Это сейчас игра. А как забросят нас к немцам в логово что тогда?
— Ну, вот тогда и будешь волноваться. Ты же не боялась, когда мы вчера прыгали?
— Ничего ты не понимаешь, — сказала Катя с досадой. — Я вообще не про страх. Просто во всем должен быть какой-то смысл. Смысла мне оставаться одной на берегу я не вижу. Что значит — прикрывай огнем? Там же не видно ничего. Если начнется стрельба, как понять, где свои, где немцы? А если я в кого-нибудь из вас попаду? По-моему, это глупость.
— Знаешь, — сказал Лев, — я бы с тобой поспорил, но не стану, тактике я ничего не понимаю, а Жером, мне кажется, в этих диверсионных операциях большой дока. Так что я ему просто верю — и все. Если он говорит, что тебе надо оставаться и прикрывать, значит, так лучше для всех.
— От такого умного парня можно было ожидать большего, — фыркнула девушка.
— От него или от меня?
— Какой ты наглый, оказывается!
Лев жестко усмехнулся.
— Был бы не наглый, меня бы урки закололи еще в Крестах…
— Слушай, — Катя замялась, — не хотела тебя спрашивать, но раз уж ты сам… Лев, а за что тебя посадили?
— Вообще-то меня сажали несколько раз. Последний раз дали десять лет за участие в студенческой террористической организации прогрессистов.
— А кто такие прогрессисты? — после некоторого молчания неуверенно спросила Катя.
— А черт их знает! — весело отозвался Лев. — Нас всего трое было, причем с одним из «прогрессистов» я познакомился только в камере… Да это же понятно, как делается — приходит на факультет разнарядка, нужны трое, или четверо, или пятеро террористов… или фашистов… или еще каких-нибудь врагов народа. А в деканате уже решают, кто лучше подходит на эту роль.
— Да что ты такое говоришь, Лев! — возмутилась Катя. — Этого просто не может быть. У нас просто так не сажают.
— Я и не говорю, что просто так. Для того, чтобы тебя посадили, необязательно действительно быть врагом народа, понимаешь? Это все объективные законы истории. А поскольку законы истории действуют не столько на отдельных людей, сколько на массы, то обижаться бессмысленно. Я могу сколько угодно доказывать, что меня посадили несправедливо, но даже если мне удастся доказать свою невиновность, это не отменит закона. И завтра посадят еще двадцать невиновных. А потом еще сто.
Катя отодвинулась.
— Иногда, — сказала она напряженным голосом, — я не знаю, как к тебе относиться…
Лев негромко рассмеялся.
— Что здесь смешного?
— Ничего. Просто я последнее время пытаюсь найти ответ на тот же вопрос.
— Какой?
— Как мне относиться к сержанту медицинской службы Кате Серебряковой.
Повисло молчание. Катя положила локти на перила веранды и делала вид, что полностью поглощена созерцанием затухающего заката.
— Ты мне очень нравишься, Катя, — сказал Гумилев.
Ночное форсирование реки прошло успешно. Плыли так тихо, что слышно было, как шуршат под тихим ветерком прибрежные камыши. Выбравшись на берег, решили не переодеваться, поползли по склону в одних трусах. Ползти было колко, Лев оцарапал себе живот какой-то колючкой. Потом прямо перед ним внезапно возник силуэт часового — это был невысокий узкоплечий паренек в не по размеру большой гимнастерке. В отличие от чучел, на которых они тренировались днем, паренек стоял к нему не спиной, а боком. Пока Лев раздумывал, что ему делать, где-то справа послышался шорох и звук падающего тела. Паренек, сдергивая с плеча винтовку, развернулся на звук и тут Лев прыгнул и ударил его, как и учил Шибанов, под коленки. Часовой, оказавшийся неожиданно легким, упал плашмя, не успев Даже выставить руки. Гумилев навалился ему на спину и принялся тыкать в шею зажатым в кулаке куском угля. Паренек барахтался под ним, бормоча сквозь зуб: "Пусти, пусти, сволочь", но Лев и не думал его отпускать. Внезапно склон залило ярким светом — это включились прожектора на столбах ограды.
 
— Все, — раздался громкий голос Жерома, — отставить борьбу в партере. Разойтись всем.
Курсанты, отряхиваясь, поднялись. Паренек, на котором сидел Лев, ухитрился пнуть его сапогом в лодыжку.
— Товарищ майор, этот гад мне шею свернул, — жалобно проговорил сидевший в траве верзила, которому посчастливилось встретиться с Шибановым. — И ухи чуть не оторвал! Говорили же, что схватка учебная будет…
— Уши, деревня, — сказал капитан, — а с шеей твоей ничего не случится. Хочешь, обратно заверну?
— Ну тебя к черту! — испугался верзила и жаловаться перестал.
— Курсанты, за мной, — скомандовал Жером и повел всех к берегу. — Так, где у нас сержант Серебрякова?
— Я здесь, товарищ Жером, — донесся от реки испуганный голос. — Я тут в камышах позицию заняла.
— Выходите, — велел командир. Раздался плеск, и в свете бьющих сверху фонарей показалась Катя — блестящая от воды, похожая на русалку. В руках у нее была снайперская винтовка.
— А это вам зачем? — нахмурился Жером. — Вы же должны были прикрывать группу автоматным огнем…
— Боялась зацепить своих. А с винтовкой я бы не ошиблась.
Жером прикусил губу.
— Товарищ сержант, вы хотите сказать, что могли бы стрелять из снайперской винтовки в полной темноте?
Катя потупилась.
— Ну, вообще-то не в полной. Силуэты часовых я хорошо различала…
Жером хмыкнул.
— Может быть, ваши удивительные способности не исчерпываются врачеванием? Может, вы еще и в темноте видите, как кошка?
Он покачал головой.
— Ладно, будем считать, экзамен вы сдали. Хотя то, что вы не переоделись на берегу, конечно, минус.
— Почему? — удивился Шибанов. — Действовали по обстановке, как вы и учили…
— Голый диверсант, — сказал Жером, — как и мокрый диверсант — зрелище довольно комичное. Впрочем, для первого раза сойдет. Теперь можете отдыхать. Завтра в девять снова едем на аэродром — на сей раз прыгать будем с полутора тысяч.
Дома Лев вытащил из водонепроницаемого мешка свою форму и аккуратно сложил ее на тумбочке. Задумчиво повертел в руках мешок.
— Вот это вещь, — одобрил расстилавший свою постель Теркин. — В ней хоть сало из деревни таскай, хоть самогон. И руки свободны…
— Вот-вот, — рассеянно сказал Лев, убирая мешок под кровать. — Главное — руки свободны…
— Слушай, Василий, — сказал он на следующее утро Теркину, когда они умывались под липой, — а ты в деревню как бегаешь?
— А там в ограде дырка есть, кусачками проделанная, — старшина брызнул себе на лицо ледяной воды и заурчал от удовольствия. — Видно, кто-то из прежних курсантов постарался. Ну, я в нее шмыгну — и через поле. А что, Николаич, тебе чего-то надо? Так скажи, я принесу…
Лев оглянулся. Капитан Шибанов крутил «солнце» на турнике метрах в десяти от умывальников.