Современный венгерский детектив

После работы у магазина ее ждал Шоммер. Это было для нее неожиданностью, ведь они не договаривались о встрече. Шоммера видели и другие сотрудники магазина, с которыми она вышла после работы. Действительно, когда Женгеллер опрашивал их, они вспомнили Шоммера, особенно девушки и женщины. Эдит могла бы еще успеть на электричку, но Шоммер пригласил ее зайти к нему. Ей не очень хотелось, однако это было по пути, и, когда они вышли из автобуса, Эдит решила все же заглянуть к Шоммеру. На электричку она еще успеет. Кстати, Хуньор говорил, что в двадцать три сорок идет последняя. Эдит скажет ему, что на двадцать два пятьдесят опоздала, потому что в магазине задержали до половины одиннадцатого. Перед Шоммером она не могла устоять, перед ним нельзя устоять— таким он был напористым. Да что говорить, она и на этот раз пошла к нему с удовольствием, хотя и пыталась оправдаться перед собой, выискивая причины, почему ей так важно было побывать у него. Завтра Хуньор подаст на развод, деньги из сберкассы он уже взял, сорок пять тысяч, они переедут на квартиру, которую снимет Хуньор — эти аргументы удерживали ее, и Шоммер понимал это: он не настаивал, чтобы она осталась у него на ночь, он просил ее только ехать более поздней электричкой, Она знала, что завтра у нее начнется новая жизнь, и это подогревало в ней желание побыть с Шоммером в последний раз,
«Одевайся, крошка, ты еще успеешь на электричку»,— сказал Шоммер и включил радио. Передавали последние известия, значит, было, начало двенадцатого, а она все еще сидела на краю кушетки в одной комбинации. Потом принялась торопливо собираться, и Шоммеру стало жаль ее. «Подожди, я попробую что-нибудь сообразить, может, отвезу тебя на машине,— сказал он и, одеваясь, начал набирать телефонный номер.— Через полчаса ты спустишься вниз и подождешь меня,— сказал Шоммер, положив трубку.— Мы догоним электричку на какой-нибудь станции, и ты сядешь в поезд».
И, уже проезжая Чепель, Шоммер предложил: «Я довезу тебя до самого места, бензина хватит, и мне нравится вести машину. За рулем я отдыхаю. Дорога знакома, я не раз проезжал по ней». Она не спросила с кем — не сочла нужным. В машине было включено радио. Наконец они выехали из города. «К дому ты меня не вези, — сказала она. — Я выйду раньше, а Енё скажу, что перепутала остановки и сошла на предыдущей, пришлось идти пешком». На повороте она вышла из машины, но Шоммер не поехал обратно — она еще слышала за собой шум мотора. Было темно, и на дороге — ни одного фонаря.
Наконец она подошла к домику. В окне горел свет, но она не стала стучаться. Толкнула калитку— та оказалась открытой,— прошла по дорожке, обогнув домик, и тут постучалась в дверь. «Это я, Эдит».— «Где же ты до сих пор была? — спросил Хуньор.— Я уж подумал, не приедешь. Я и к последней электричке выходил. И уже спать собрался». На нем были трусы и халат, который он набросил на плечи, чтобы открыть дверь. Когда она вошла в комнату, Хуньор закрыл дверь на ключ. Эдит Чаус начала оправдываться: она перепутала остановки, сошла раньше и ей пришлось идти пешком.
И тут кто-то постучался. Стук был сильным, решительным. Потом раздался голос: «Откройте, милиция».— «Господи!»— произнесла Эдит Чаус. «Что ты волнуешься? — спросил Хуньор.— Не трусь, мы ведь не воры». Он запахнул полы халата, завязал пояс, сказал «иду» и открыл дверь. Эдит Чаус сразу узнала Шоммера, хотя нижняя часть его лица была закрыта шарфом, словно на улице было очень холодно.
«Милиция. Прошу предъявить документы»,— сказал Шоммер. В первые секунды Эдит подумала, что это была шутка. Шоммер любил пошутить. Хуньор отступил шага на два, и Шоммер вошел в комнату. «Сначала, пожалуй, вы предъявите свои документы»,— сказал Хуньор и посмотрел на Эдит Чаус, словно давая ей понять, что в таких случаях именно так надо поступать и нечего бояться и трусить.
В этот момент Шоммер ударил его по голове домкратом, который прятал в полах пальто. Хуньор вскрикнул, рухнул на пол, сделал несколько слабых движений и затих. Эдит Чаус все еще стояла в пальто и шапке, не успев снять даже перчатки. «Фреди!» — крикнула она, но он, словно не замечая ее, бросился к черному лакированному чемоданчику, лежавшему на кровати, и, не обнаружив в нем денег, стал лихорадочно озираться по сторонам. Увидев, наконец, портфель на стуле, он подбежал к нему. Деньги были в портфеле. Он вытряхнул их и принялся рассовывать пачки по карманам пальто, пиджака и брюк. Потом он взял домкрат, осторожно завернул его в газету, валявшуюся у печки, заглянул в черный чемоданчик, приподнял лежавшую сверху пижаму, повернулся к столу, схватил с него часы и расческу Хуньора, бросил в чемоданчик и только теперь взглянул на Эдит Чаус. «Молчи! Не двигайся и ни к чему не притрагивайся»,— сказал он и обвел комнату глазами. На мгновение стало очень тихо. Да и все это продолжалось несколько минут. По крайней мере, Эдит Чаус так показалось. «Все в порядке,— снова произнес Шоммер,— иди!» Дверь так и осталась открытой, ключ торчал в замке. Шоммер присел рядом с Хуньором, потрогал его за плечо, встал. Оглядываясь, Эдит Чаус шла к двери и видела, как Шоммер закрыл лакированный чемоданчик и снял его с кровати. Потом он вышел, поставил чемоданчик у двери, вернулся, взял лежавшую рядом с керосиновой лампой коробку спичек, зажег спичку и прикрутил фитиль лампы. Когда спичка догорела, он смял ее пальцами и сунул в карман. «Чуть не забыл эту штуку»,— сказал он и принялся шарить в темноте, потом вышел с домкратом в руке, вытащил ключ из замка и закрыл дверь снаружи. «Возьми чемоданчик и пошли»,— сказал Шоммер. Они вышли через верхнюю калитку. «Иди к машине, а я закрою и приду». И только тут Эдит Чаус заговорила. «Я не могу, я боюсь»,— сказала она. Шоммер подбирал ключ из связки, наконец, нашел, закрыл калитку, держа на отлете домкрат. «Идем, быстрее,— сказал он,— только не беги! Дура!» Они подошли к машине, Шоммер, бросил в открытый багажник домкрат, закрыл багажник, взял у Эдит
 
Чаус чемоданчик и сел за руль. «Садись!» Эдит Чаус села, Шоммер включил мотор, и машиаа двинулась с места. Шоссе было пустынным и безлюдным, лишь у Тёкёля встретилась одна машина. Шоммер свернул к Дунаю, вышел из машины с чемоданчиком, прошелся не.много по берегу, затем размахнулся и изо всей силы швырнул чемоданчик в воду, сел в машину, вывел ее снова на шоссе, и они помчались к Будапешту.
— И вы молча сидели в машине? Ни о чем не говорили всю дорогу? — спросил Еромош с сомнением в голосе.
— Отчего же? Фреди говорил, он говорил все время, не смолкая ни на минуту. Когда мы тронулись, он сказал: «Я думаю, ты отдаешь себе отчет в том, что мы оба попадем на виселицу, если нас схватят. Но не бойся, нас не схватят, если ты будешь делать так, как я тебе екажу. Только бы нам благополучно добраться до дому». — «Зачем ты это сделал, Фреди? — спросила я.— Неужели из-за этих несчастных денег?» — «Тебе будет смешно,— ответил он и
тут же добавил: — Но я сделал это из-за тебя. В первую очередь из-за тебя, а потом уже из-за денег», Меня тогда охватил ужас, и я очень боялась его и, не переставая, плакала. Я не хотела плакать, он даже грозился дать мне пощечину, но я не могла сдержаться. Тогда он ударил меня по лицу, и я постепенно затихла, а он продолжал говорить, опутывая меня словесной паутиной. Оп говорил, что любит меня, не может без меня жить и совершил этот поступок только из-за меня, уверял, что все уляжется и он женится на мне, потому что теперь мы связаны друг с другом на всю жизнь и, даже если один из нас умрет, все равно мы связаны, а реветь поздно — ничего изменить уже нельзя. Если же меня схватят, то и ему несдобровать, а если его арестуют, то и мне тоже. Он говорил и говорил без умолку, будто в хмелю. Таким я его никогда раньше не видела. Не сколько раз он повторил: «Только бы нам благополучно добраться до дому, а там с нами ничего не случится». Я дрожала от страха, от усталости, я была в отчаянии. А он все говорил и голорил.
— И вам не приходило в голову, что в связи с убийством Хуньора милиция будет вас допрашивать?