Убежать от себя (СИ)

Я открыла глаза. Мы стояли на парковке недалеко от озера.
— Быстро…
Карло предложил мне прокатиться по озеру. Встреча с отцом была назначена на два. У нас еще было минимум два с половиной часа в запасе. Мы молчали практически все это время, изредка перебрасываясь короткими фразами. Карло ни о чем не спрашивал, не пытался навязать свое присутствие, стараясь поцеловать или взять за руку. Он лишь отвечал на мои обращения к нему вербальные или нет. И я была ему за это благодарна, хотя и чувствовала внутреннее раздражение.
Ровно в два Карло оставил меня у ресторана, где я должна была встретиться с отцом. Он легко поцеловал меня в щеку и сказал:
— Я буду на связи.
Затем он ушел, а я постояла еще минуту перед дверью, а потом открыла ее и вошла внутрь.
Хостесс проводила меня за столик вглубь зала и сразу же удалилась. А я осталась стоять перед отцом.
Он сразу же поднялся, приобнял меня и поцеловал, как делал это всегда.
— Звева…
Мы сели и некоторое время не говорили — просто смотрели друг на друга. Я отметила, что отец ничуть не изменился с последней нашей встречи. Он отлично выглядел и казался спокойным и довольным, что я пришла. Между бровей его засела уже известная мне складка: она становилась более глубокой, когда он сосредоточенно о чем-то думал.
— Привет, пап, — ответила я. — Отлично выглядишь. Как Иления?
— Она в полном порядке. Малышка прекрасно растет, все тесты в порядке…
Я поймала себя на мысли, что не чувствую никакой ревности, слушая про свою будущую сестру. Зато мне бросилось в глаза, насколько просветлело лицо отца, когда он заговорил о ней. В глазах его расцветала надежда. Наверное, это великое счастье ждать ребенка от любимой женщины или любимого мужчины. Видеть в нем продолжение не только себя, но и того, кто тебе дорог. Уверена, это не то же самое, что любить своего ребенка, но бесконечно задавать себе вопрос, как я мог создать его с той женщиной, вдруг она будет похожа на нее?! Интересно, мой отец когда-нибудь любил мою мать?
И я спросила его об этом. Мне было ужасно неловко, ведь мы никогда не затрагивали эту тему, но я решилась. Ведь я чувствовала необходимость идти дальше, освободиться и стать счастливой.
— Я не знаю, — ответил мне отец. — Бесспорно, сначала это было физическое влечение, ведь твоя мать — очень красивая женщина. Потом мне хотелось завоевать ее, и это оказалось совсем не трудно, а потом она забеременела тобой. Никто из нас не ожидал этого. Ни одному из нас не было в тот момент это нужно. Филиппа была очень молода и мечтала о карьере, а я не видел ее своей женой. Ее строптивый нрав и жажда славы совершенно не укладывались в мои понятия о семейном счастье. Я, видя ее реакцию, предложил ей сделать аборт… — У меня внутри что-то гулко ухнуло. — И Филиппа вынашивала эту идею два дня. А потом я приехал к ней и предложил жить вместе.
— Почему же она согласилась? — у меня дрожали губы и я взяла стакан с водой.
— Деньги, Звева. Она просчитала все до мелочей. Но ты не думай, что она такая подлая и расчетливая. Хотя, конечно, она расчетливая, это факт. Думаю, она никогда не хотела детей, но и избавляться от тебя не хотела. Она просто предпочла бы, чтобы беременность не наступала.
Отец с сочувствием смотрел на меня. В его взгляде сквозила нежность, но он просто сидел и смотрел мне в глаза.
— Думаю, что я любил не ее, а идею о семье, которую попытался создать с ней, надеясь, что у нас это получится. Но ничего не вышло…
Подошел официант и принес два первых блюда.
— Ты не против, я заказал сразу и для тебя тоже.
Я передернула плечами, есть все равно не хотелось. А отец взял вилку и неожиданно для меня спросил:
— Звева, что ты помнишь о том дне, когда Филиппа взяла чемоданы и наконец по-настоящему ушла из дома?
Я задрожала. Прежде чем мне удалось наколоть еду на вилку, я пару раз ударила ей о край тарелки, привлекая внимание к нашему столу. В голове крутился вопрос, почему он спросил меня об этом. Ведь я считала, что все стало совсем плохо в тот самый день. Сначала я хотела начать обороняться, но все же решила начать говорить. Я рассказала, что сообщила мне мать, когда спустилась с чемоданом сверху, как я вернулась за рюкзаком и что я услышала. Отец взглянул на меня, наклонив голову влево и сказал:
 
— Я видел тебя в то утро, Звева. Поэтому я не хотел продолжать разговор с твоей матерью. Ты и так услышала достаточно. Продолжи я разговор, Филиппа могла бы наговорить еще много чего, что было бы ее правдой, но не моей. Когда ты совсем ушла, я ударил ее. Мне стыдно за это до сих пор, но я не мог стерпеть те слова, что она говорила про тебя и про меня…
Мне показалось, что у меня остекленели глаза — настолько внимательно я смотрела на отца, боясь пропустить малейшее изменение на его лице. Безусловно он говорил правду. Он всегда морщил нос, когда говорил что-то, что давалось ему с трудом. Вряд ли ему было просто сознаться, что он ударил мою мать. Меня он ни разу не тронул даже тогда, когда я доводила его до белого каления своим безразличием и спокойствием.
— Почему ты ни разу не поговорил со мной об этом? — пробормотала я, когда справилась с эмоциями и почувствовала, что смогу говорить, не заплакав.
— Боялся разбередить твои раны. Ты была такая спокойная, апатичная к семейным проблемам, что я убедил себя, будто ты пережила это, справилась.
— Я действительно пережила и справилась со всем, что касается матери… — быстро ответила я, отодвигая тарелку: было бесполезно и дальше мучить еду. — Но я не простила тебе твоего молчания, папа.
Он на мгновение закрыл лицо обеими ладонями, затем убрал руки и вымолил:
— И я давно хотел просить у тебя за это прощения. Я виноват перед тобой. Я не смог защитить тебя от тебя самой и от Филиппы. Прости меня, Звева. Не было и дня, чтобы я ни сделал что-то, думая о тебе. Когда ты уехала перед Рождеством, ты думаешь, я не понял, почему. Но мне снова не хватило смелости поговорить с тобой. Но только в тот момент я понял, как сильно ты переживала все происходящее.
Отец говорил и говорил, в какой-то момент он даже взял меня за руку. И я хотела выдернуть ее, как сделала бы еще совсем недавно. Но сегодня я решила сделать над собой усилие. Мне было и неловко, и страшно, и радостно сидеть напротив него и слушать все то, что он ни разу мне не говорил. Но меня мучил самый последний вопрос: почему он вдруг сейчас решил поговорить со мной об этом.
— Я хожу к психотерапевту. Он подвел меня к осознанию необходимости сделать это. Это часть и моего освобождения тоже. Я сделал много ошибок, и я надеюсь исправить хотя бы большую часть из них. Чтобы, когда родится моя вторая дочь, я не повторил их снова. Чтобы ты не ненавидела ее и не ревновала к ней. Чтобы ты знала, что в моем сердце у тебя совершенно особое место.
Последнее предложение я повторяла про себя раз за разом, когда мы с отцом уже попрощались. Ему нужно было по делам, а я осталась стоять у входа в ресторан. Я была в таких измятых чувствах, что едва ли понимала что выгляжу странно: вышла из ресторана, но не ухожу. Мне кажется, они уже закончили обслуживание обеда и закрылись до аперитива и ужина, а я все стояла и перебирала в памяти подробности разговора. Как я смогу все разложить по полочкам в своей голове? Сколько мне понадобится времени, чтобы осознать все услышанное? Я довольна или нет? Что мне делать дальше?! Когда я вернусь в Рим?
Об этом меня спросил отец перед тем, как мы попрощались.
— Я пока не знаю, — задумалась я и потрогала кулон на шее. — Я еще ничего не решила.
 
— Красивый, — отец заметил мое движение и кивнул на цепочку с бриллиантом. — Кто-то знает толк в украшениях…
От этих слов я в первый раз за обед улыбнулась. Но я ничего не объясняла. Карло сейчас был совсем не к месту. Главным в тот момент были наши отношения с отцом. Надо было разобраться, как мне быть дальше.
И вот я стояла у ресторана, на улице начало темнеть, снова начинался снегопад, у меня звонил телефон, а я не отвечала. Из оцепенения меня вывела хостесс. Она вышла из дверей, закутавшись в большую шаль. Ее искусственные кудряшки развевались на ветру, запутывая снежинки.